Затемнение

Глядя на Сморыго, у которого подергивалось нижнее левое веко, Лукьянова вдруг поняла: он чего-то не договаривает, – и стены стали сжиматься, а свет меркнуть

– Скажите мне, что с ней, – подавшись к Сморыго, Наталья Анатольевна впилась в него глазами, то ли умоляя, то ли требуя.

Сморыго посмотрел сквозь нее и отчеканил:

– Ничего. Еще. Не ясно.

– Эта неясность и убивает, – пробормотала она и, вздохнув, закрыла лицо ладонями. – Ничего нет хуже, чем…

В кабинет ворвался усач.

– Не верьте ему! – закричал он, выкатывая глаза.

 – Он такой же целитель душ, как я живописец! Все что он умеет, это жонглировать бессмысленными терминами.

– Васнецов! – прогремел раскатистый низкий голос, и взгляд исподлобья врезался в баламута. Тот вздрогнул и застыл, точно в трансе. Тут же в кабинет влетела медсестра и со словами:

– Сейчас мы тебя утихомирим, – вытолкнула усатого больного в коридор. Дверь закрылась. Наталья Анатольевна уставилась на Сморыго.

– Маниакальный приступ, что с него возьмешь, – Сморыго уперся лбом в козырек ладони и стиснул пальцами виски.

Наступившее молчание смахивало на бикфордов шнур. Из коридора долетал затихающий клекот усача. Лукьянова стала настаивать:

– Вы должны…

– Шизофрения! – взорвался Сморыго. – Вот что у нее!

Наталья Анатольевна вздрогнула и сжалась, словно ее ударили. По лицу женщины пробежала судорога.

– Почему? За что? – всхлипнула Наталья Анатольевна. Лучше бы она осталась в неведении! – Но ведь это не окончательный диагноз? Ведь так?

– Конечно же, это не окончательный, – опомнился и вернулся прежний Сморыго.

 – Будут тесты, будет томография. И только тогда можно о чем-то говорить.

Слезы душили, стояли поперек горла. Кое-как совладав с собой, Наталья Анатольевна с молчаливой поспешностью поднялась с кресла и направилась к двери, на ходу сморкаясь в бумажный платок, вытирая тем же платком глаза.

9—3

В коридоре, прислонившись спиной к стене и ковыряя заусенец на большом пальце, стояла Маша.

Она оторвалась от стены и приблизилась к вышедшей из кабинета матери.

Наталья Анатольевна стала всматриваться в Машу, ища приметы душевного недуга и страшась их найти. Ее взгляд напоминал тот, каким она обшаривала припозднившуюся дочь, от которой несло сигаретами и вином. Прямо на глазах Маша отгораживалась невидимой стеной, становясь угашенной вариацией себя.

– Ну что? – спросила условная Маша.