«Булкинъ и сынъ»

Контракт, неустойка… Как в самых солидных домах…

– Нехорошо, Петя, – мягко сказал Буз. – Хочешь в две руки заработать? Сколько тебе лицо-то платит? Чай, как в самых солидных домах?

– Есть, конечно, деньжишки, – признался я. – Бог даст, пятьсот отхвачу.

– Полтысячи рублей! – раздул главный удивление. – Ай да Петя!..

– Что ж, стало быть, отпуска не будет?

– Нет, Петя. Сам знаешь: денег нет, издатели жмутся, – он вздохнул впервые без притворства. – Бумага растет, черт… краска растет… Ну, а если надумаешь к нам снова после этого… дела – в тот же день примем.

Это я тебе говорю. Дружбу не кончаем. И вот что…

Подошло к самому важному.

– Станешь ты, Петя, миллионщиком, или наймешься матросом в Индию, сам для себя ты всегда будешь газетчиком. Так газетчиком до гроба и останешься…

– Увы, – сказал я. – От себя не скроешься, это верно. Вы ведь на матерьяльчик из первых рук намекаете, Иван Гаврилович?

– На матерьяльчик, – сказал Буз. – Тема в случае чего в нашей дыре для первой полосы подойдет.

И перо у тебя быстрое, интересное. Закрути, Петя, чтобы получилось не хуже Власа Дорошевича, еще и с социальной подкладкой. Глядишь – в столицу выйдешь… на двадцать шестую полосу, ха-ха! – сострил Буз.

– Уж вы скажете, – отверг я с наигранной скромностью; мне нравилось, когда меня хвалили: приятно щекотало какую-то жилочку.

Потом Буз начеркал записку бухгалтеру Оресту Никодимовичу, чтобы мне дали расчет.

– Вычитаю за дрожки, в которых посылали нынче тебя искать… за чернилы… срыв полосы десятого числа… Остальное Никодимыч сосчитает.

Ладно… Ну, до встречи, Петя! Ни пуха!

– Идите к черту! – твердо сказал я, зная, что Бузу это понравится: он любил показать, что в редакции есть демократия.

– Ну… мы надеемся, – снова сказал Буз между рукопожатиями, – Петр Владимирович… Адьё! И позовите ко мне линотиписта.

Я вышел.

Линотипист-печатник Порывайло стоял в коридоре, показывая всем готовую строку набора и говорил:

– Гарт – тово… туды его! Раковину дает.

– Семен Семеныч, к самому, – сказал я.

Он закивал, торопясь.

– Гарт, говорю, дрянь, – сказал он мне.

– Да-да, – согласился я, – раковину дает.

Порывайло еще раз кивнул и с образцом «туды его» пошел к кабинету.

Я тоже пошел было, но отовсюду выскакивало столько знакомого народа, что в конце концов меня остановили. Это была «ремингтоновская барышня» Зиночка, завитая мелким бесом, в блузке цвета перванш, как манная каша, размешанная с джемом.