Высшая ценность

Облачная хмарь за иллюминатором полностью разошлась и, словно по волшебству, в один момент, призрачные контуры сменились до рези в глазах яркими мазками разноцветных красок, настолько контрастных и не сочетаемых друг с другом, что, казалось, их специально собирал на своей палитре безумный художник – абстракционист. Среди бешеного калейдоскопа желтых, синих, красных и зеленых пятен всех мыслимых оттенков, выделялась иррационально ровная темно-серая полоса, будто срезавшая вершину одного из крутобоких холмов. В конце полосы поднимались ровные кубики бетонных построек, торчал тонкий шпиль вышки и тянулись жирные темные черточки бетонных ограждений и колючей проволоки.

Осокин вспомнил, как тогда, в прошлой жизни, еще до первого визита в этот безумный край ангелов и демонов (хотя нет! Ангелов в тот раз особо замечено не было), читал про аэропорт Багхадур и его взлетно-посадочную полосу – самую высокогорную в мире, расположенную даже выше, чем знаменитый непальский Лукла. И одну из самых опасных.

Где-то под полом натужно и тяжело заскрипело – это выдвигались шасси.

Самолет неловко выравнивался, приноравливаясь к все скорее бегущему навстречу, поделенному пополам прерывистой подсвеченной белой линией, серому бетону, и, на долю мгновения, в глубине души промелькнула трусливая надежда, что пилот промахнется, возьмет в сторону, с размаху врежется в один из этих буро-зеленых, с красными и желтыми прожилками склонов, превратившись в точно такого же оттенка шар из дыма, пламени, искореженного металла и человеческой плоти. И тогда, оправдавшись перед Вселенной, а главное – перед самим собой, незапланированной гибелью, можно будет не делать того, что обязан сделать, появится шанс не смотреть больше в лицо тем страхам, что хуже самой смерти. Наконец-то отдохнуть.

Впрочем, позорные мысли практически сразу же и очень радикально сменились острой злостью на собственное малодушие и жгучей, словно первобытное пламя, жаждой жизни – никогда он не позволит взять над собой верх и бороться намерен до самого последнего вздоха.

И думать себе сейчас можно было разрешать только о двух вещах – о том, что должен сделать, и о том, как именно он это делать собирается.

Отвернувшись от иллюминатора, Осокин увидел, как на соседнее кресло грузно заваливается тот самый усатый брутальный мужик с заднего ряда. Он неумело улыбнулся мясистыми губами и потряс мятым листком бланка декларации.

– Мне очень неловко, но почему-то сразу решил, что вы мне с этой штукой поможете.