Пациент

Лиам, наверное, забрался на стул, его верхняя губа покрылась капельками пота, тонкие руки дрожали, пока он завязывал шнур на балке и туго натягивал его, чтобы убедиться в прочности. Понимал ли он, как, на мой взгляд, мало кто понимает, что это непоправимо? Что больше не будет ни друзей, ни любимых, ни музыки, ни книг? Ни утренней росы, ни солнца, ни цветов. Он никогда не поступит в университет, не найдет работу, не заведет ребенка. Все его будущее окажется уничтожено менее чем за минуту.

Рифленое стекло над дверью было темным.

Я позвонила в колокольчик, подождала и позвонила еще раз. Я чувствовала, как вспотели мои ладони и колотилось сердце. Наконец послышался стук отодвигаемого засова, дверь приоткрылась на цепочке, в проеме показался кусочек лица, опухший глаз и край тонких губ.

– Да?

– Это доктор Гудчайлд, миссис Чемберс. Мы договаривались встретиться сегодня.

Она сняла с двери цепочку и медленно побрела вдаль от меня по темному коридору. Ее волосы были спутанными на затылке, как будто ей не хватало сил дотянуться туда, чтобы их расчесать.

В кухне на столе стояла бутылка ирландского виски, а рядом – наполовину опустошенный стакан. Миссис Чемберс указала мне на стул и села сама.

– Я соболезную больше, чем могу выразить словами…

– Вам следует кое-что знать. – Ее губы дрожали, но она держалась прямо, как будто набралась решимости. – Лиам приходил к вам, но, возможно, не сказал почему. Я нашла это в кармане его джинсов.

Ее голос стал хриплым. Она развернула на столе листок бумаги.

Это был положительный результат анализа на ВИЧ из лондонской клиники.

– Вы правы, он не упоминал об этом. – Мне стало еще хуже. Я могла успокоить его, если бы знала, выписала бы направление и контролировала лечение, время от времени проверяя, как у него дела. Он жил бы почти нормальной жизнью, но я не могла сказать ей об этом. Не сейчас.

– Он не хотел, чтобы кто-то знал. – Она снова свернула листок. – Он чувствовал себя виноватым из-за того, что не соблюдал осторожность. – Миссис Чемберс схватила стакан с виски и залпом выпила, запрокинув голову; я увидела натянувшиеся сухожилия на ее шее.

Она так грохнула пустым стаканом о стол, что чуть не разбила. – Сын никогда не говорил мне, что он гей, во всяком случае, прямо, но я знала. Его долгие годы травили в школе, и об этом он тоже ничего не говорил. Я старалась его уберечь, а он оберегал меня в ответ. В этом и была проблема.

– В чем?

– В избытке взаимной защиты и недостатке откровенности.