Планета Афон. Восхождение

От сих созерцаний, восхищаясь духом и неизреченно радуясь сердцем, в течение всей ночи он пробыл без сна.

Чтобы избежать славы, подобно великому Андрею Критскому он притворялся Христа ради юродивым и, как тот, совершал на виду у людей бесчинства. При этом ему все удивлялись.

Царь Андроник Палеолог, узнав о святом Максиме, призвал его во дворец и вступил с ним в беседу в присутствии вельмож. Максим по своему обыкновению отвечал царю словами Григория Богослова или Священного Писания, чему подивились находившиеся во дворце риторы.

Но при обширных своих сведениях, Максим не знал грамматики и говорил неправильно. Великий логофет Каниклий заметил: «Глас – Иаковль, руце же – Исавовы».

Выслушав это, преподобный осмеял разум разумных, называя их безумными, и удалился из дворца. Он часто ходил к патриарху – святому Афанасию, беседовал, радостно внимал ему и всем отзывался о нём, как о новом Златоусте. Познав житие святого Максима, патриарх постарался склонить его к вступлению в одну из киновий, которые он устроил в Константинополе.

Но преподобный ни за что не захотел оставить Влахернского храма Богородицы, пребывая в притворе его в алчбе и жажде, бдении и молитве и всегдашних воздыханиях и слезах.

Как Моисея призвала Синайская гора, Илию – Кармил, а Крестителя Иоанна – пустыня, так же точно и преподобного Максима призвал пустынный Афон, дабы и на нём процвёл праведный и произвёл для иночествующей братии подвигами духовной своей жизни желанные плоды Духа Святаго.

Максим отправился в Фессалоники для поклонения великому Димитрию Мироточивому, а оттуда прибыл на Святую Гору Афон.

Обошедши многие священные обители, пришёл он, наконец, в Лавру преподобного Афанасия. Максима до з?ла удивляли житие и подвиги этого подвижника, равно как и святого Петра Афонского. Поэтому, оставшись на Святой Горе, он решил подражать в безмолвии преподобному Петру, а в общении с братией и в строгом хранении заповедей Господних – Афанасию.

Проходя послушание в лавре с должным повиновением и усердием, он вёл себя и здесь так же строго, как и при Влахернском храме. Не имея даже кельи, и ничего такого, что доставляло бы телесное удовольствие, Максим пользовался только пищей из трапезы, исключительно для поддержания жизненных сил. Вместо кельи он проводил ночи в бдении в церковном притворе, к чему приучил себя ещё с юности.