Черная карта судьбы

Ты к такому уже привыкла: это означало, что мать увидела отца. Видела она его на самом деле или просто изображала видение, чтобы не отстать от тебя, и впрямь умеющей проницать взором пространство и время, ты никогда не задумывалась: охота ей изображать из себя пифию – ну и пусть изображает. Но сейчас от матери словно электрический разряд прошел через ваши сцепленные руки, и ты сама увидела того, кого раньше встречала только в сонных блужданиях души невесть где: то в тайге, то в каком-то карьере, где изможденные зэки рубили породу и забрасывали ее лопатами в кузова грузовиков, то в лагерном бараке… Ни одежда, ни общий облик отца не были различимы: ты видела только его необычайные, удивительной синевы глаза, которые ты унаследовала (правда, не столько яркие – смягченные васильковым оттенком).

Твои глаза производили потрясающее действие на мужчин, завершая то впечатление, которое оказывали на них твои совершенные черты и точеная фигура!

Итак, ты увидела эти родные глаза, которые, впрочем, были устремлены не на тебя, а на двух мужчин, стоявших на тротуаре.

И тут кто-то в толпе сказал: «Это Мишка Герасимов из Хабаровска».

Ты поняла: Мишка Герасимов – вон тот поэтишка совершенно идиотского вида, в мятых брюках, растоптанных сандалетах и пропотевшей ковбойке; вдобавок рыжий. Рядом стоял холеный, отлично одетый иностранец лет пятидесяти с небольшим. По выражению глаз отца ты поняла, что этого иностранца по имени Вальтер Штольц он знает и имеет к нему немалые счеты, однако сводить их не собирается, потому что это уже мелочь, полузабытая мелочь для него, всецело поглощенного другой целью и более важной местью.

Как ни странно, средством для достижения этой цели и свершения этой мести был рыжий поэтишка, однако иностранцу тоже предстояло принять косвенное участие в том, что собирался сделать с твоей помощью отец.

А между тем поэтишка, устремив в пространство горящий идиотским пламенем взор, трындел какую-то рифмованную чушь:

Какие планы у судьбы моей,

какие планы?

Небось такие же,

как у родимой мамы:

к забору прислонив,

отлупцевать по морде —

за то, что сын,

и что поэт,

и слишком гордый.

За то, что до смерти влюблен

в соседку Женьку:

с гитарой под ее окном

готов полжизни тренькать…

Отец хищно прищурился, и ты поняла, что эта Женька и есть объект его ненависти и его мести.