Его Высочество Пиц. Узы

Ежели позже я все-таки решусь открыться ему, сообщу тебе об этом сию минуту. Так тебе покойней?

– Пожалуй! А теперь пора спать! У меня разболелась от тебя голова! Беги к себе. Там уж натопили.

После смерти матери, Зинаиде пришлось взвалить на свои хрупкие плечи основное бремя воспитания сестры-подростка, которая чувствовала все чересчур остро, словно жила без кожи, цепляясь оголенными нервами о колючие шипы бытия. Тане необходимо было нарастить хотя бы тонкий защитный слой цинизма, иначе она могла сгореть в своих собственных страстях.

III

Серая, нудная зима злоупотребляла российским гостеприимством. Все же ей пришлось уйти, как не упиралась. Наконец, измотанные промозглым унынием петербуржцы могли порадоваться первому пению птиц и яркой зелени новорожденной листвы. И вот уже умытый майскими дождями Петербург засверкал на солнце золотыми куполами церквей.

К маю Монарх с семьей традиционно перебирался в Царское село. Однако, перевозить Марию Александровну было опасно. Состояние ее медленно ухудшалось.

Государыня угасала. Александр II некоторое время сомневался, уместно ли покинуть больную супругу и уехать из Петербурга без нее. Мрачная атмосфера Зимнего дворца тяготила его. Когда Император навещал жену, он будто умирал вместе с ней. Молодящийся Царь тут же ощущал свой почтенный возраст и груз прожитых лет. Любовь к жизни и жажда свежего воздуха взяли, в конце концов, верх, и через несколько дней Александр II все же отбыл в Царское, оставив супругу на младших сыновей и пообещав периодически навещать больную.

Павел в очередной раз восхитился самообладанием матери, которая приняла поступок мужа с царским спокойствием, столь свойственным ей и до болезни. Императрица была выше всей мирской суеты, словно она обладала каким-то знанием, которое остальным людям было недоступно при жизни.

Расстроенный отношением отца Павел грустил у кровати Императрицы. Она бодрствовала, полулежа в подушках. В таком положении, ей было немного легче откашливаться. Заметив, что сын подавлен, мать слабо поманила его.

Когда он приблизился к ней, она взяла его лицо двумя дрожащими от слабости руками и поцеловала в лоб.

Пряча навернувшиеся слезы, он опустил голову и поцеловал руку матери. Сухая кожа ее напоминала тончайший египетский пергамент. Вторую руку она положила ему на голову, успокаивая и благословляя своего мальчика. Несмотря на то, что жизнь уже почти покинула больное тело, сын чувствовал исходящие от матери тепло и любовь.