Могрость

Скверная старуха с претензиями к границам огорода и воющей дворнягой. Аня всматривалась сквозь жерди забора во владения лунной полночи – чащобы за огородами. Ни огонька в степи. Очертания деревьев соседнего сада проступали пыльной тучей.

– Не всматривайся в ночь…– гипнотически прозвучал голос брата.

– …не дразни чудовищ. – Аня грустно улыбнулась, отнимая взгляд от сплетений ветвей. – Почему она всегда так заканчивала сказки?

Витя открыл холодильник, и блеклый свет уничтожил химерные думы.

– Не знаю. – Он включил светодиодную ленту над столиком у раковины; крутнулся, достал батон, принялся нарезать колбасу и сыр.

– Дина умела рассказать страшилку.

– Ага, – Витя откусил бутерброд, словно ел впервые за сутки. – Мама их терпеть не могла рассказывать. Ты просто способна уболтать любого. Зря не пошла на психотерапевта.

Аня смолчала, что в медицинский она попросту не поступила. Поднялась, наспех соорудила себе бутерброд.

– Это она тоже терпеть не могла. Когда мы ели в сухомятку. – Она откусила бутерброд.

– Еще и ночью.

– Ты всегда хомячил ночью.

– У меня сон плохой.

Аня рассмеялась с набитым ртом:

– Потому што аппетит шлона.

Витя тоже рассмеялся. Ей мимолетно показалось, что сейчас им нет и тринадцати. Они сидят в полумраке кухни и жуют бутерброды, хотя должны крепко спать.

– Опять кошмары? – спросила Аня, памятуя, как в полнолуния они маялись от бессонницы: выдумывали страшилки, чтобы в одиночку не ждать первый крик петуха.

– Нет. – Витя включил чайник. – Так, иногда накатывает хандра.

– Знакомо.

– Тебе стоило предупредить меня, что идешь на кладбище. Я бы провел.

Аня сникла.

– Я не планировала. Спонтанно как-то вышло. – Ее блуждающий взгляд сосредоточился на стекле окна. – Это царапины? – потерла она рукой короткие линии. – Снаружи. Гляди, кто так подрал окно?

Витя головы не повернул.

– Коты.

– Ого ж. Тут такие когти, – и ее указательный палец полностью скрыл борозду.

Слова исчерпались, кружки опустели. В комнате бабушки скрипнула кровать, Витя торопливо потушил свет.

– Мне не хотелось с тобой сориться, – признался. – Если я обидел…

– Ерунда. Нервы.

Сейчас она различала только угловатый силуэт. В темноте, когда твое лицо скрыто – легче признать неправоту, проще говорить откровенно. Аня всматривалась в фигуру напротив, словно ранимый призрак прошлого обретал очертания.