На личном фронте без перемен…

У крыльца института, вон там, внизу, стоит автобус: дожидается, пока научные и не очень сотрудники закинут внутрь свои рюкзаки. Картошка. Извращение советской экономики. И благословение для всех желающих откосить от работы без потери зарплаты. А заодно интересно и насыщенно отдохнуть от семьи. Картошка – это второй отпуск, только лучше. Большой деревянный дом на берегу Оки – старая больница, насквозь пропахшая формалином. Хорошая компания, рыбалка, пиво-водка. А если очень повезет, то и покладистая полевая подруга.

Ну и до кучи работа – хоть и пыльная, зато безответственная и на свежем воздухе.

Мне тридцать пять. Я – свежеиспеченный кандидат наук. Жена ждет второго ребенка, сына Витьку. До родов ей осталось около двух месяцев. И я до чертиков рад возможности улизнуть из дома на пару недель – отдохнуть от предродовой горячки, которую устроила теща. И набраться сил для послеродовой.

Я прихожу минут за десять до отправления. Мужики уже заняли лучшие места в хвосте автобуса. Сашка Михеев, Михей, многозначительно поглаживает себя по груди – у него во внутреннем кармане бутылка беленькой (до горбачевской антиалкогольной кампании еще три года).

Ленька Грецкий пристраивает на сидении зачехленную гитару. Мелькают знакомые лица: «Привет – привет. Как дела?» И только одно новое лицо. Совсем девчонка, «пионерка» – молодая специалистка.

Ножки – палочки от эскимо – обтянуты шерстяными трениками, тугая попка размером с дыньку-колхозницу. И вся она – горстка легких птичьих косточек.

И рыжеватый мех волос стянут на затылке в мотающийся хвостик: прыг-прыг, влево-вправо.

Она стоит рядом с автобусом и вылизывает из бумажки растаявшую шоколадную конфету. Язык в шоколаде, пальцы в шоколаде, даже на носу шоколадная отметина… Глаза смеются от неловкости.

– Такой бы язычок да правильным делом занять… – шучу я. – Цены б ему не было!

Пионерка непонимающе смотрит на меня. Потом до нее доходит, и она заливается краской, густой, как томатный сок в нашей институтской столовке.

Я не видел, как девушки краснеют, лет этак дцать! А эта девчонка-хамелеон меняла цвет раз по сто на дню – стоило только намекнуть при ней на что-то малоприличное. Да просто упомянуть слово «секс». Ведь у нас в Советском Союзе секса не было! В общем, я быстро превратился в пошляка. В исследовательских целях, естественно.

Теперь, двадцать лет спустя, я уже плохо помню, как мы задружились с этой пионеркой. Кстати, звали ее Катей.