Дагмара

– Я не могу петь без музыки, – возразила я.

– Александр будет тебе аккомпанировать. Он в совершенстве владеет несколькими инструментами.

– Что-то я не вижу тут ни одного инструмента, – съязвил Александр.

– Тут есть переносной клавесин, нужно попросить персонал принести его, – сказал он и многозначительно посмотрел на брата.

Александру Александровичу ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле больного: он явно не горел желанием играть, но расстраивать Николая он не хотел больше.

Петь у меня вышло не слишком удачно из-за стеснения перед братом жениха, который обводил меня взглядом на протяжении всей песни.

Мне казалось, что он невзлюбил меня с самого начала, я мучилась в догадках, что могло послужить причиной его недовольства мной. В голову лезли разные причины, впрочем, все они казались мне несущественными для того, чтобы сложить о человеке дурное мнение. Мне не доставлял ни малейшей радости тот факт, что Александр присоединился к нам, потому как при нем я не могла быть как прежде открытой с Николаем, смущалась и робела. Выражение его лица все время было настолько серьезным, что я даже побаивалась его. Сам он был не слишком говорлив, по большей части молчал, иногда по просьбе Николая читал вслух кого-нибудь из французских классиков, коих он обожал. Должна признать, читал Александр Александрович очень выразительно и чувственно, его бархатный баритон был настоящей усладой для ушей.

Улыбка на суровом лице начала появляться лишь на пятый день нашего знакомства.

И тогда мне стало проще с ним общаться, в наших коротких разговорах появилась легкость. Брат жениха начал привыкать ко мне, а я к нему. Мало-помалу в наши обыденные приветствия и прощания начали вклиниваться другие фразы. Молодой человек держался застенчиво, но в поступках проявлял недюжинное благородство, сумев обаять меня, и к середине следующей недели мое пренебрежение к нему полностью сменилось симпатией.

Я чувствовала некоторую неловкость перед женихом, потому как день ото дня все больше заинтересовывалась Александром.

В моем чувстве не было ничего предосудительного, порочного, но все же, когда Николай, ласково улыбаясь и держа мою ладонь своей ослабевшей рукой, расспрашивал, понравилась ли мне прогулка с его братом и не был ли он излишне прямолинеен, я терялась и, дабы побороть смущение, меняла тему. Замечал ли это больной, я не знала, однако внешних признаков недоверчивости или ревности он не проявлял.