Шрам

Помню, как Обель говорил о метках и нашей жизни: «Не бывает плохого или хорошего, чёрного, белого или даже серого. Есть разноцветные полосы, и они складываются в нечто удивительное и прекрасное для каждого». Однако, оглядываясь вокруг, я вижу лишь топливо для огня во Дворце правосудия. Повсюду на коже запечатлены тайные грехи.

Эти души не заслуживают поминовения в вечности. Эти души не стоят спасения.

Мы виновны. Нас будут судить. Мы получим то, что заслужили.

«Нет, Леора, – говорю я себе, стряхивая оцепенение, в которое вогнал меня Лонгсайт против моей воли, – ты не просто листок со списком пороков и добродетелей.

Знаки на коже не расскажут обо всём. Они не скажут и половины правды».

Я оборачиваюсь к помосту. Лонгсайт кивает кому-то, и двое охранников выводят на сцену человека.

«Это сцена, – напоминаю я себе, – обыкновенная сцена. Театр».

Измождённый мужчина дрожит от страха. Широко раскрытыми глазами он оглядывает толпу, его подбородок нервно дрожит. Мужчину подталкивают к мэру, и Лонгсайт отступает на шаг, давая пленнику подойти к микрофону с другой стороны.

– Как тебя зовут? – спрашивает Лонгсайт.

В его глазах таится улыбка.

– Филипп. Ф-филипп Ноулз, – склонившись к микрофону, произносит человек.

– Ты заключённый из тюрьмы Сейнтстоуна. Скажи мне, Филипп Ноулз. Скажи нам всем: что ты сделал? – Так разговаривает учитель с нерадивым учеником, спокойно и уверенно. – Не молчи, Филипп. Как ты оказался в тюрьме? Расскажи нам.

Мужчина бросает тревожный взгляд на толпу:

– Я… я украл еду… на рынке.

Меня догнали, схватили… Я ударил Джонатана Делани, бакалейщика. Сломал ему челюсть. С тех пор он не может работать.

Люди неодобрительно ворчат: в Сейнтстоуне не приемлют насилие.

– Понимаете, моя дочь заболела, – отчаянно пытается объяснить мужчина. – Я должен был о ней заботиться, а работать не мог. У нас ничего нет. Я не хотел…

Однако оправдания тонут в свисте и улюлюканье зрителей. Жители Сейнтстоуна не сочувствуют тем, кто не может работать, не может за себя платить, не приносит пользы.

– Чего заслуживает Ноулз? – спрашивает мэр Лонгсайт, как будто входя в роль актёра в пантомиме или шоу иллюзионистов.

Из толпы доносятся выкрики:

– Метку! Метку! Метку!

Люди требуют пометить воришку широкой красной линией, как всегда метят за грабежи и разбой. Но вот слышится и другое слово, страшное:

– Знак ворона!

Преступника хотят не просто пометить, его хотят забыть.