Между грушей и сыром

Анна такие разговоры не понимала. В них была какая-то нервозность, даже паника. Анна же за свою страну была совершенно спокойна. Не то чтобы она была патриоткой: кто был пионером, это слово на дух не переносит, но ей очень нравилось то, что происходит сейчас в России, а точнее в Москве. Одно она знала хорошо: раньше ей приходилось играть в «жизнь как у людей», в жизнь, подсмотренную в кино, а теперь хоть эта игра стала реальностью. Анна смутно помнила, как лет пять назад покупала вонючую «Пепси-Колу» и переливала ее в фирменную баночку, специально вымытую, которую потом опять надо было мыть (какой бред!) и делала незамысловатый бутерброд с котлетой и двумя кусками хлеба, полагая, что он похож на гамбургер.

Потом вообще ничего не было, только карточки и гумпомощь, еще было два классных путча, зато теперь есть «Макдональдс» и реклама коки по телеку.

И это закономерно полагала Анна. Мы (наш народ и правительство) достаточно потрудились, все стало хорошо, как сейчас. Так зачем волноваться, решать судьбу страны на кухне.

Назад вернуться уже невозможно, а хуже, чем было, уже не будет. Надо жить и работать. А если не нравится здесь – уезжайте на Запад, теперь с этим нет проблем. Ну предположим, Коля еще что-то понимает – в экономике хотя бы. А мать-то, мать куда лезет? Ничего кроме своих цветочков не видит, а туда же: коммунисты, Жириновский, кризис экономической программы… Теперь вот о войне заговорила. Она в газете прочитала. Какая еще война? Какой Кавказ? Сейчас XX век. Есть «длинный и круглый стол переговоров». Да если и будет, нас все равно ничто не победит.

Пусть лучше подумают о том, что пора компьютер купить. Анне надоело сдавать свои сочинения (которые в ее школе называли «курсовые» и «рефераты») написанные от руки в тетрадке, как маленькой.

Зазвонил телефон.

– Ань, возьми трубку.

Анна поморщилась. Она не любила, когда ее называли Аней, Анькой или Нюшей, только полное имя казалось ей более-менее благозвучным.

– Да-а, здравствуйте, – немного в нос протянула она.

– Добрый вечер, – ответила ей трубка мужским голосом, – Татьяну Дмитриевну будьте добры.

Анна показала на мать пальцем. Татьяна замахала руками.

– А кто ее спрашивает?

– М-м. А это кто?

– Ее дочь.

– М-м. Анна? Анна, я твой папа.

Глава 3

Еще днем, трясясь сначала в Тумской, а потом во Владимирской электричке, да еще с пересадкой в Петушках, Лев Борисович Нойман, реставратор и искусствовед, чувствовал, что вся затея какая-то гнилая.