Черный Новый год

Ясно, что без Снегурочки Хозяин не справится, околеет в пути.

Саша вежливо поддакнула товароведу. Чем ближе они подходили к задней стене склада, тем холоднее становилось, и Boney M пели «Mary’s Boy Child» будто из-под толщи снега.

Кусочек льда откололся от потолка, упал на вертеп, прямо в колыбель с младенцем Иисусом.

– Ну-с, – Липольц склонилась над железной дорогой, – как здоровье, товарищ Чухчух?

Стараясь не обращать внимания на вход в цех, Саша подошла к стендам. Улыбнулась, сняв коробку. Ослик Иа был ее любимым персонажем.

Игрушечный поезд двинулся по рельсам, набирая скорость. Вспыхнули семафоры. Ожили шлагбаумы.

Саша прикоснулась к штрихкоду.

В кинотеатре ее мозга зажужжал проектор.

Она увидела крошечную девочку, прижимающую к себе ослика, потому что у всех на свете должны быть друзья. Она увидела, как крошечная девочка посасывает пуговичку глазика. И пуговичка, вот незадача, отрывается.

Ерунда, – подумала Саша, – мама пришьет ее обратно.

Она не сомневалась, что у крошечной девочки славная мама.

Где-то стучат колеса поезда, бормочет старушка…

Крошечная девочка (стой! – мысленно закричала Саша, – прекрати!) глотает пуговицу.

Мордашка крошечной девочки стремительно краснеет, а потом синеет.

Она издает ужасный свистящий звук и тянет ручки к горлу.

Крошечная девочка у…

Ми…

Саша выронила коробку.

– Что с тобой, доченька? – нахмурилась Римма Михайловна. – Ты белая, как пломбир!

– Малышка… задохнулась… то есть задохнется.

– А-а-а, – смекнула старушка. – Подарок-то меченый!

– Что? – Саша поддела посылку ногой.

– Угольный крестик, не заметила, что ли? Угольным крестиком помечают плохих детей.

– Как она может быть плохой? – завелась Саша. – Ей четыре года от силы!

– Ну, – Липольц, потеряв интерес к беседе, изучала рельсы перед замершим поездом, – может, родителям наврала, что котлету съела, а сама ее собачке скормила. Или обои фломастером изрисовала, как негодная девчонка.

– Господи, – Саша сдавила ладонями виски. Она взирала на штабеля коробок, помеченных углем. – Так нельзя! Это зверство!

– Александра, – раздраженно начала Римма Михайловна. Договорить не дал поезд, резко тронувшийся с места и отрезавший старушке четыре пальца.

Липольц изумленно посмотрела на обрубки и завыла.