Дядюшка Шорох и шуршавы (сборник)

Она приходила к своему другу, когда было хорошо, но чаще, когда было плохо. Садилась боком на толстый, похожий на казачье седло корень, прижималась к пеньку щекой и замирала. Внутри Старого Пня всегда шла жизнь. Что-то шуршало, скреблось, вызвенивало, вытренькивало. Звуки были ласковые, осторожные, словно жители Старого Пня старались не помешать друг другу.

Сердечко Любы Тряпичницы, собранное в тугой жёсткий комочек, отходило, разжималось, становилось просторным, да таким, что все её обидчики находили в нём приют и доброе слово.

«Господи, – думала Люба Тряпичница, – чего с Алёнки Стрючковой спрашивать? Она красавица. Ей, чтоб слово сказать, думать не надо. Её не слушают – на неё смотрят».

Летом возле пеньков воздух дрожит, он здесь гуще и слаще, и Любу смаривали сны.

Осенью Старый Пень чернел от непогоды, от забот за своё живое нутро. В такие дни Люба находила минутку разделить тревогу Старого Пня. Она поглаживала его, похлопывала, говорила ему хорошие слова.

Может, и невелика помощь, только большего сделать Любе было не по силам: пенёк в дом не приведёшь.

На зиму Старый Пень погружался в сугроб. Но хоть и был он стар, а тоже, видно, ждал весны, торопился к ней навстречу. Проклюнувшись в сугробе, он-то и указывал Любе Тряпичнице первый весенний день, а в первый день осени она находила на нём жёлтый лист.

Своему другу Люба никогда не жаловалась, слёз на корни ему не проливала, да и всех-то горестей её – прозвище. Фамилия у Любы была красивая: Черешнева, да и сама она с каждым годочком становилась всё приметнее.

А училась Люба только в четвёртом, вон ей сколько лет расти и хорошеть.

Прозвище Тряпичница прилепилось к ней, как только в школу пошла: отец работал в «Утиль-сырьёпереработке», ездил на Апельсине, мерине невероятной масти, выменивал на свистульки, дудочки, на шарики надувные, на бумажные мячики на резинке негодное барахло.

Сначала все ребята завидовали Любе. Её отец был для них добрым волшебником.

Когда в конце улицы появлялся Апельсин, мальчики и девочки бросались к матерям выпрашивать старые пиджаки, дырявые штанишки, застиранные платьица.

Меняла, Любин отец, который сам себя называл Закидон Закидонычем, останавливал Апельсина у древнего пожарного сарая и, наигрывая на детской дудочке грустно-радостную песенку «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», ожидал детвору.

По твёрдым ребячьим понятиям Закидон Закидоныч не зажиливал.