Мария (Русский)

Я помню только одно выражение отца в тот день: "Если все покидают меня, не имея возможности принять их последние прощания, зачем мне возвращаться на родину? Увы, его прах должен покоиться в чужой земле, без ветров океана, на берегах которого он резвился в детстве, безбрежность которого он пересекал молодым и пылким, приходящим, чтобы смести на плиту его могилы сухие цветы цветущих деревьев и пыль лет!

Мало кто из тех, кто знал нашу семью, мог предположить, что Мария – не дочь моих родителей. Она хорошо говорила на нашем языке, была доброй, живой и умной.

Когда мама гладила ее по голове одновременно с моими сестрами и мной, никто не мог догадаться, кто из них сирота.

Ей было девять лет. Обильные волосы, еще светло-каштановые, свободно струившиеся и крутившиеся вокруг тонкой подвижной талии; говорящие глаза; акцент, в котором было что-то от меланхолии, которой не было в наших голосах; такой я представлял ее себе, уходя из маминого дома; такой она была утром того печального дня, под вьюнками у маминых окон.

Глава VIII

Рано вечером Эмма постучала в мою дверь, приглашая к столу. Я вымыла лицо, чтобы скрыть следы слез, и переоделась в платье, чтобы извинить свое опоздание.

Мэри в столовой не было, и я напрасно полагал, что ее занятие задержало ее дольше обычного. Отец, заметив свободное место, позвал ее, и Эмма оправдалась, сказав, что у нее с полудня болит голова и она спит. Я старался не подавать виду и, стараясь сделать разговор приятным, с энтузиазмом рассказывал обо всех улучшениях, которые я нашел в тех поместьях, которые мы только что посетили.

Но все было без толку: отец устал больше меня и рано ушел на покой; Эмма и мать встали, чтобы уложить детей и узнать, как поживает Мария, за что я их поблагодарил и уже не удивлялся прежнему чувству благодарности.

Хотя Эмма вернулась в столовую, разговор продолжался недолго. Филипп и Элоиза, настоявшие на том, чтобы я принял участие в их карточной игре, обвинили мои глаза в сонливости. Он напрасно просил у матери разрешения сопровождать меня на следующий день на гору и ушел недовольный.

Размышляя в своей комнате, я думал, что догадываюсь о причине страданий Марии. Я вспомнил, в каком виде я вышел из комнаты после приезда и какое впечатление произвел на меня ее доверительный говор, заставивший меня отвечать ей с недостатком такта, свойственным человеку, подавляющему эмоции. Зная причину ее горя, я отдал бы тысячу жизней, чтобы получить от нее прощение; но сомнения усугубляли смятение моего ума.