Мария (Русский)

После того как я прочел это душераздирающее прощание Чактаса над могилой его возлюбленной, прощание, которое так часто вырывалось из моей груди: "Спи спокойно в чужом краю, юный негодяй! В награду за твою любовь, за твое изгнание и смерть ты оставлен даже самим Чактасом", – Мария, перестав слышать мой голос, закрыла лицо, и густые слезы покатились по ее лицу. Она была прекрасна, как творение поэта, и я любил ее той любовью, которую он представлял. Мы медленно и молча шли к дому; увы, душа моя и Марии была не только тронута этим чтением, но и переполнена предчувствием.

Глава XIV

Через три дня, спускаясь вечером с горы, я заметила, что лица слуг, которых я встречала во внутренних коридорах, стали какими-то напряженными. Сестра сказала мне, что у Марии случился нервный приступ, и, добавив, что она все еще без сознания, постаралась как можно больше успокоить мое болезненное беспокойство.

Забыв обо всех предосторожностях, я вошел в спальню, где находилась Мария, и, преодолевая бешенство, которое заставило бы меня прижать ее к сердцу, чтобы вернуть к жизни, в недоумении подошел к ее кровати.

В изножье кровати сидел отец: он устремил на меня один из своих напряженных взглядов, а затем, переведя его на Марию, казалось, хотел поспорить со мной, показав ее мне. Мать была там же; но она не поднимала глаз, чтобы искать меня, ибо, зная мою любовь, она жалела меня, как жалеет ребенка хорошая мать, как жалеет своего ребенка женщина, которую любит ее ребенок.

Я неподвижно стоял и смотрел на нее, не решаясь узнать, что с ней. Она как будто спала: лицо ее, покрытое смертельной бледностью, было наполовину скрыто всклокоченными волосами, в которых были смяты цветы, подаренные мною утром; сведенный лоб выдавал невыносимое страдание, на висках выступила легкая испарина; из закрытых глаз пытались течь слезы, блестевшие на ресницах.

Отец, понимая все мои страдания, поднялся на ноги, чтобы уйти; но прежде чем уйти, он подошел к кровати и, пощупав пульс Марии, сказал:

–Все кончено.

Бедное дитя! Это точно такое же зло, от которого страдала ее мать.

Грудь Марии медленно приподнялась, как бы для того, чтобы всхлипнуть, и, вернувшись в свое естественное состояние, она только вздохнула. Отец ушел, я стал у изголовья кровати и, забыв о матери и Эмме, которые молчали, взял с подушки одну из рук Марии и омыл ее потоком своих слез, которые до сих пор сдерживал.