Запах ночного неба

 Юория

У Юории были завязаны глаза. Ведущий ее по узкому покачивающемуся коридору моряк Коджо вовсю пользовался своим положением, то и дело она ощущала его руки ниже спины, а один раз, когда споткнулась и чуть не упала, он откровенно и довольно больно схватил ее за грудь. Слезы унижения впитывала грубая холщовая повязка. Юория останавливала себя, чтобы не высказать мужлану все, что она о нем думает, как привыкла поступать с птицами куда более высокого полета, и так сильно сжимала кулаки, что ногти впивались в ладони.

Юория представляла себе, как сняла бы с этого животного кожу, как следила бы за ловкими движениями своего любимого палача, когда он вгонял бы в раздутые мышцы Коджо смоченные ядом черноголовника иголки одну за другой, как моряк извивался бы, если бы она сама взяла нож в руки… Но сейчас мокрые лапы блуждали по ее идеальному телу, задевая ожоги.

Как же она могла ему навредить?

Терять Юории было нечего. Когда мужчина в очередной раз приложил свою пятерню к ее спине, Юория охнула и заплакала, изогнувшись так сильно, как позволяла ей ее природная гибкость.

Она знала, как соблазнительно выглядит, и чувствовала его взгляд на обнажившейся в разрезе платья спине. Некоторое время Коджо молчал и не прикасался к ней, а потом взял за плечи, но как- То аккуратнее, и помог переступить высокий порог. Там он разрешил ей снять повязку, сам не прикасаясь больше к ее лицу. Юория сделала это не сразу, сначала со всем пылом превратив свое лицо в скорбную и соблазнительную маску.

– Мне так больно, – прорыдала она по пар- Оольски, не открывая глаз. – Смотри, меня пытали.

Будто бы смущаясь, Юория подняла юбку, сверкнув белым бедром, и у мужчины загорелись глаза при виде полоски обнаженной кожи над чулком. Она спустила чулок так, чтобы он увидел отвратительный красный след, и белозубая улыбка померкла. Похоже, моряк не любил крови, что было удивительно для такого дикаря. Юория была почти уверена, что вид раны его возбудит еще больше, как и любого жадного до чужой боли варвара, но вместо этого поймала сочувствующий взгляд.

– Кто тебя пытал? – спросил ее тюремщик.

Юория в ответ лишь заплакала горше. Некоторое время Коджо стоял и смотрел на нее, а потом вышел, не говоря больше ни слова. Сквозь слепленные влажные ресницы Юория хладнокровно наблюдала, как похоть и жалость боролись в нем, и то, что он хотел овладеть ею, эту жалость только подогревало, как и жалость подогревала желание обладать.