День, когда пала ночь

Осипа покачала головой и откашлялась в рукав.

– Ты нездорова?

– Простыла. – Осипа утерла нос. – Завидую тебе, дитя. Тебе холод нипочем, как этим горам.

– Давай принесу тебе имбиря, он поможет.

– Я уже поняла, что ничего не поможет. – Она снова склонилась над свитком. – Чистых снов тебе, Думаи.

– И тебе.

Осипа всегда ненавидела темные месяцы. Она, преданная служанка великой императрицы, одна последовала за госпожой на гору Ипьеда. И так и не привыкла к ней за прошедшие десятилетия.

Ночь погрузила храм в темноту.

Думаи пробралась к себе, нашла еду на подносе, и ставни уже кто-то успел закрыть от ветра. Она отскребла песком мозоли, разделась и сунула ноги под укрытый одеялом столик – к жаровне с углями.

Снаружи стонал ветер, а она ела в тепле, как в гнездышке. Очистив тарелки, она открыла молитвенный ящичек, достала полоску бумаги, кисть и кувшинчик с чернилами каракатицы. Она записала желание – все то же – и уронила бумажку в сосуд сновидений. Плавающая бумага истончалась, слова растворялись, вода уносила их во владения богов.

Усталость захлестнула ее, словно морская волна, которую она никогда не видела. Думаи передвинула угли поближе к постели, задула лампу и, опустив голову на подушку, мгновенно уснула.

Первое – проснулась в темноте. Во рту пересохло, пальцы не слушаются. Она высунула их из-под одеял и нащупала пол – слишком мягкий и слишком холодный.

Думаи выплывала из моря сновидений. Дрожащая, нос ледышкой, пыталась понять, почему лицо мокрое, почему под пальцами снег.

Рядом пробивались сквозь шум ветра звуки. Скрип, стук – и тот ужасный треск, что ее разбудил.

Распахнулся один из ставней. Оставь его стучать – перебудит весь храм.

Ноги двигались неохотно. Она ощупью добрела до окна и протянула руку, зацепив створку согнутыми пальцами.

Что-то ее остановило. Она взглянула прямо в черную ревущую ночь, в сторону укрытого от ветра фонаря над ступенями. В его свете Думаи различила тень. Канифа не раз повторял, что глаза у нее острей, чем у хищной птицы.

Разбойник. Или бессонный дух. Чужой! Ей вспомнились сказки про зубы, как наконечники стрел, про гнилое мясо на костях, и она вдруг снова стала боязливым ребенком.

Но еще она была певицей богов, испытанной перед великим Квирики. Решимость выпрямила ей спину.

По скрипучему полу с лампой в руке, вниз по лестнице, мимо слабо светящихся дверей внутренних покоев. Она знала эти коридоры, в темноте находила дорогу, как днем.