Рехан. Цена предательства

И те, и эти тебя все равно не любят и никогда любить не будут. Ни Пашку, ни Виталю, ни Адрияна, никого из тех, с кем был знаком или знал раньше Пашка.

Поразмыслил и решил, что нет – не все равно, кто будет… Странно, но не все равно.

Никто не наведывался к пленным, и хотелось поверить, что про них просто забыли. Горбоносый сидел, практически не двигаясь, вперившись темным взглядом в глубь сарая и не отводя ствола.

Виталя растянулся на земляном полу и, по всей видимости, дремал, подрагивая закрытыми веками и тяжело дыша через открытый рот.

Адриян уже не гладил ногу и просто сидел, безразлично уставившись в одну точку.

Кто-то внизу запел песню, веселую, наверное. Голос оказался молодым и на удивление приятным на слух. Пропев всего ничего, оборвал себя и чему-то засмеялся. Кто-то неподалеку крикнул поющему пару отрывистых фраз, тот ответил, не переставая смеяться. Теперь смеялись уже оба, и к их смеху присоединились другие. Пашка различил голос Ахмета. Тот еще что-то сказал, отчего общий смех усилился.

Ахмет шел сюда, уже были слышны шаги, приглушенные порослью близ сарая.

Сменять идет. Горбоносый довольно заерзал на месте, но так и не встал до последнего, контролируя пленных. «Поразительная ответственность», – подумал Пашка. «И тупоумие», – добавил, с сарказмом глядя на караульного.

В дверном проеме возникла высокая, крепко сбитая фигура Ахмета. Сказал несколько слов горбоносому, тот ответил и наконец снялся со своего насеста, скрывшись с поля зрения.

Слышно только было, как клацает ремень автомата при ходьбе. И почему-то Пашка облегченно вздохнул.

Ахмет постоял, осматривая внутренности сарая. Оглядел близлежащие окрестности. Оглянулся вслед горбоносому. Сильно пригнувшись, шагнул внутрь. В бороде Пашка разглядел несколько прилипших крошек.

Жрал что-то… Скотина.

– Живые еще? – поинтересовался у пленных, переводя черные поблескивающие глаза с лица на лицо.

– Хорошая шутка, – вяло отозвался один Пашка.

Странно, но он не испытывал никакой ненависти или хотя бы неприязни к этому рослому, недалекому чеченцу. Сколько тому лет? Двадцать пять-двадцать семь, если верить внешнему облику. Может, чуть моложе, но эта борода не дает судить о возрасте.

Ахмет собрался вроде уже уходить, но остановился на пороге.

– Ладно, – поколебавшись, полез за пазуху загорелой, покрытой черными волосами рукой, – хотел покушать, да не хочу что-то. Э-э… жрите уж сами.