О привидениях и не только

Старый мистер Бишоп, который содержал тогда «Веселых парней» и от которого знаю эту историю, говорил, что он никогда не встречал более трудолюбивого и энергичного корнетиста. Он, корнетист, знал только две песенки, но мистер Бишоп говорил, что громче и дольше он не мог бы играть, даже если бы знал сорок. Песенки, которые он умел играть, назывались «Энни Лори» и «Родина, милая родина!», и мистер Бишоп говорил, что первую из них даже ребенок мог узнать в его исполнении.

Этот музыкант – этот бедный, одинокий артист – имел обыкновение регулярно каждый вечер приходить на нашу улицу и играть по два часа сряду, стоя как раз напротив этого дома.

В один из таких вечеров люди видели, как он, вероятно по приглашению, вошел в этот самый дом, но никто никогда не видел, чтоб он отсюда вышел!

– А горожане не пробовали предложить вознаграждение тому, кто его обнаружит? – спросил мистер Кумбз.

– Ни полпенни, – ответил мой дядя. – Однажды летом, – продолжал он, – сюда прибыл немецкий оркестр с намерением – как было указано в афишах – остаться здесь до осени.

На следующий же день по приезде они всей компанией – люди здоровые и крепкие, что называется молодцы как на подбор, – были приглашены на обед все тем же грешником и, проведя последовавшие за этим сутки в постелях, оставили город в самом плачевном состоянии, страдая от резей и несварения желудка. А приходский врач, который их лечил, выразил сомнение по поводу того, сможет ли когда-нибудь кто-либо из них опять что-нибудь сыграть.

– Вы… Вы не знаете рецепта? – спросил мистер Кумбз.

– К сожалению, нет, – ответил дядя, – но говорят, что главной составной частью был свиной паштет, купленный в станционном буфете.

– Остальные преступления этого человека я забыл, – продолжал мой дядя. – Когда-то я знал их все, но теперь память у меня никуда не годится. Тем не менее я, вероятно, не погрешу против истины, если выскажу предположение, что он не совсем непричастен к кончине и воспоследовавшему за ней погребению джентльмена, который играл ногами на арфе; точно так же, я полагаю, нельзя утверждать, что нет никакой связи между ним и одинокой могилой безвестного итальянца-шарманщика, как-то раз посетившего эти места.

Каждый сочельник, – проговорил мой дядя, и тихий внушительный звук его голоса, казалось, проник сквозь жуткую завесу молчания, которое, подобно тени, незаметно подобралось к нам и воцарилось в гостиной, – каждый сочельник дух этого грешника посещает Голубую комнату в этом самом доме.