Озорные рассказы. Все три десятка

 – Я всё отлично почувствовала, но раз вы сами не научили меня ничему, вот я и подумала, что это мне только снится.

Тут гнев сенешала растаял, как снег на солнце, ибо и Божий гнев смягчила бы единая улыбка Бланш.

– Тысячи миллионов чертей побери того ублюдка! Клянусь, что…

– Ну, ну, зря не клянитесь! – воскликнула супруга. – Если он не ваш, зато мой, а разве вы не говорили сами в тот вечер, что будете любить всё, что от меня исходит?

И тут же она ловко сбила с толку своего супруга, наговорила множество ласковых слов, жалоб, упрёков, столько пролила слёз, произнесла всё, что положено женщинам по их псалтырю: дескать, родовое поместье их никогда не будет подлежать возврату королю, и никогда ни один младенец не был зачат в большей невинности, и то, и другое, и тысячи разных разностей, и столько их насказала, что добрый наш рогоносец смягчился, а Бланш, воспользовавшись передышкой, спросила:

– Где паж?

– У чёрта в зубах!

– Как! Вы убили его?

Побледнев, она чуть не упала.

Брюин не знал, что и делать, когда увидел, что отрада его старческих дней гибнет, и готов был ради спасения жены сам привести к ней её пажа.

Потому он и послал за ним. Но Ренэ нёсся, словно на крыльях: боясь казни, он отправился прямо в заморские страны, исполняя свой обет. Когда графиня узнала от аббата, какое на её милого наложено послушание, она впала в глубокую тоску и всё повторяла:

– Где же он, бедный мой? Не сносить ему головы, всем он пожертвовал из любви ко мне.

И она звала его, как ребёнок, не дающий покоя матери, пока не исполнят его каприз.

Слушая её жалобы, старик чувствовал, сколь он виноват, и суетился, стараясь угодить чем только мог, кроме одного, в чём угодить он был не в силах, но ничто не могло заменить ей прежних ласк пажа…

И вот в один прекрасный день появился на свет долгожданный младенец. Легко себе представить, что это было истинным праздником для рогоносца, ибо ребёнок – плод прекрасной любви – лицом был в пригожего отца. Бланш утешилась, и со временем вернулась к ней милая её весёлость и та свежесть невинности, которая была утехой старости сенешала.

Любуясь младенцем, его играми и смехом, которому вторил счастливый смех матери, сенешал в скором времени полюбил ребёнка и разгневался бы сверх меры на всякого, кто усомнился бы в его отцовстве.

Коль скоро слух о приключении Бланш и её пажа не перешёл за ограду замка, то и говорили по всей Турени, что старый Брюин ещё сумел родить себе сына.