Озорные рассказы. Все три десятка

Кардинал, полагая, что дама уже получила расписку в Счётной палате, вырвался из цепких королевских рук, отшатнувшись от него так, будто он внезапно вспомнил, что ещё не прочитал свои молитвы, и направился к двери.

– Что это с вами, кардинал? – полюбопытствовал король.

– А что со мной? Клянусь Пасхой, ничего особенного, зато вам, сир, похоже, всё нипочём!

Кардинал бежал, поразив всех своим лукавством. Он торжественно прошествовал к ретирадному месту, слегка ослабив шнурки на своей мошне, но, распахнув благословенную дверцу, обнаружил за ней даму, восседавшую, словно папа римский во время обряда посвящения.

Еле сдерживаясь от нетерпения, кардинал спустился по лестнице, желая выскочить в сад, но, услышав лай собак, до смерти перепугался за свои полушария и, не зная, где избавиться от продуктов своей химии, вернулся в гостиную, дрожа так, словно он промёрз до мозга костей. Прочие, завидев кардинала и полагая, что он опустошил свои естественные резервуары и очистил свои высокодуховные трубки, позавидовали его счастью. Цирюльник живо вскочил с места, будто ему приспичило разглядеть гобелены и посчитать балки, первым очутился у двери и, заранее ослабив задний зажим, с песней направился в желанное прибежище.

Однако там ему, как и Лабалю, пришлось принести сбивчивые извинения вечной заседательнице и захлопнуть дверцу так же быстро, как он её открыл. Цирюльник вернулся с запруженными и распёртыми каналами. За ним остальные гости прошли тем же путём, но никому из них не посчастливилось освободиться и облегчиться, и все они в прежнем смущении восседали вокруг Людовика и сочувственно переглядывались, задницами понимая друг друга лучше, чем языками, ибо в действии телесных составляющих нет никаких двусмысленностей, всё в нём разумно и просто, и посему этой наукой мы овладеваем, едва родившись на свет.

– Полагаю, – сказал кардинал цирюльнику, – сия дама просидит там до завтра. Чего ради Бопертюи позвала сюда сию слабую утробой болящую?

– Она битый час трудится над тем, на что мне потребно две минуты.

Лихоманка её забери! – вскричал Оливье Леден.

Все приближённые, мучаясь коликами, переминались с ноги на ногу, дабы стерпеть и сдержать нечистые материи, когда помянутая дама вернулась в гостиную. Само собой, её нашли прекрасной, изящной и охотно поцеловали бы её туда, где у них самих столь нестерпимо свербело. Даже свет нового дня никто никогда не приветствовал так, как сию освободительницу бедных несчастных утроб. Лабалю встал.