Пробуждение

Можно хранить у себя портрет трагика и не вызывать подозрений и вопросов, и Эдна бессовестно упивалась запретностью своей тайны. При людях она превозносила необычайный талант кумира и передавала снимок по кругу. А наедине с собой подносила портрет к лицу и осыпала холодное стекло пламенными поцелуями.

Замуж за Леонса Понтелье она вышла по чистой случайности, послужившей причиной для многих браков, как бы они ни выдавали себя за волю судьбы. Познакомились они в самый разгар ее великой тайной страсти. Он сразу влюбился, как это часто бывает с мужчинами, и сделал Эдне предложение со всей искренностью и пылом.

В целом он ей нравился, а его безоговорочная преданность льстила ее тщеславию. Эдна вообразила, будто между ними есть определенное сходство мыслей и вкусов. Добавьте к этому яростные возражения ее отца и Маргарет против брака с католиком, и станет совершенно ясно, почему Эдна приняла предложение месье Понтелье.

Неземное блаженство, каким непременно стал бы брак с трагиком, оказалось не для Эдны.

Как верная супруга мужчины, который ее обожал, она понимала: свое положение ей следует принять с достоинством, ибо так полагается в реальном мире, а дверь в мир грез и романтики надо закрыть навсегда.

Однако трагик вскоре присоединился к офицеру кавалерии, помолвленному молодому человеку и другим, а Эдна оказалась лицом к лицу с реальностью. Со временем женщина привязалась к мужу, она даже получала какую-то необъяснимую радость от мысли, что ее отношение к супругу не окрашено ни страстью, ни чрезмерной теплотой, вызванной игрой воображения, – а значит, ее чувству не суждено рассеяться, как дым.

Детей она тоже любила, пусть и непоследовательно, урывками. Иногда крепко прижимала их к груди, а иногда вовсе о них не вспоминала. Прошлое лето они провели с бабушкой Понтелье в Айбервилле. За здоровье и благополучие детей она была спокойна, а потому редко о них думала и не скучала – разве что порой нападала вдруг щемящая тоска. В их отсутствие на душе становилось легко, хотя Эдна боялась в этом признаться даже самой себе.

С нее словно спадал груз ответственности, который она бездумно на себя взвалила, который не был предназначен ей судьбой.

Разумеется, в тот летний день у моря Эдна не стала поверять мадам Ратиньоль все тайны – и все-таки невольно разоткровенничалась. Она положила голову подруге на плечо. Ее щеки пылали, а звук собственного голоса и непривычная честность кружили голову. Правда пьянила, как вино, как первый глоток свободы.