Родная страна

Я задумался над действом, которое вот-вот начнется, и на глазах внезапно выступили слезы – слезы благоговения, печали, радости. Энджи заметила их, вытерла, поцеловала меня в ухо и шепнула:

– Ничего страшного. Библиотеки горят, так и должно быть.

Затем из толпы выступили три человека. Один изображал Цезаря – в белых римских одеждах и короне, с высокомерной улыбкой на губах. Следующий – в монашеской рясе и остроконечной митре с большим крестом. Это, должно быть, Теофил, патриарх Александрийский, еще один виновник сожжения библиотеки.

Он обвел толпу покровительственным взглядом и обернулся к Цезарю. Потом появился и третий, в тюрбане, с остроконечной бородкой, – калиф Омар, последний из тех, кого принято обвинять в самом жестоком, самом кощунственном поджоге за всю человеческую историю. Все трое пожали друг другу руки, каждый достал из-за пояса факел и поднес его к огню, пылавшему в глиняном горшке посреди библиотечной террасы. Потом они разошлись в разные стороны, встали посередине задней и боковых стен библиотеки и под буйные крики зрителей торжественно воткнули факелы в гнезда над полом.

Затем поджигатели поспешно отскочили, и из гнезд взметнулись огромные языки пламени. Наверно, туда было насыпано что-то вроде пороха. Огненные дуги ударили по стенам библиотеки. Те весело заполыхали, в воздухе потянуло древесным дымом и пороховой гарью, ветер понес ее к нам, а потом дальше, в пустыню, раздул пляшущее пламя. Толпа загомонила громче, и я вдруг понял, что мой крик, протяжный и радостный, тоже звучит в общем многоголосом хоре.

Потом в дело вступили зажигательные заряды. Они взрывались с тщательно выверенной синхронностью, распускались огненными цветками среди библиотечных колонн. Языки пламени подхватывали клочки бумаги, обрывки книг, и те пляшущими искрами возносились к темному ночному небу и сыпались обратно на землю, угольки вспыхивали напоследок и угасали, осыпая нас горячим пепельным градом. Жар был так силен, что мы все попятились, отступали шаг за шагом, будто в замедленной съемке, уходили с пути преобладающего ветра и огненного дождя.

В нос ударил запах паленых волос и искусственного меха, и высокий мужчина в набедренной повязке, хлопнув меня между лопаток, крикнул:

– Прости, приятель, ты горишь!

Я дружески помахал ему – кричать не было смысла, слова потонули бы в общем гаме – и стал дальше пробираться к краю.

Затем в ход пошли фейерверки. И не такие, какие я бессчетное число раз видел на День независимости четвертого июля.