Сорняк, обвивший сумку палача

Поскольку дождя не было, свежая грязь на ее подоле означает, что она сделала это второпях, скорее всего в северо-западном углу, вдали от хищных глаз, за кучей земли, которую могильщик мистер Гаскинс держит под рукой на случай копательных манипуляций с могилами.

Должно быть, она была в отчаянном положении, решила я.

Да! Вот оно! Нет на земле женщины, которая уединилась бы в столь неподходящем месте («крайне неблагоприятном», как выразилась бы Даффи), разве что у нее нет выбора. Причин было много, но первым делом мне в голову пришла та, на которую я недавно наткнулась на страницах «Еженедельника австралийских женщин», пока морозила пятки в приемной стоматологической клиники на Фаррингтон-стрит.

«Десять ранних признаков благословенного события» – называлась статья, и потребность в частом мочеиспускании была в верхней части списка.

– Четвертая часть. Аллегро. До-диез, – пророкотал отец, словно проводник, объявляющий следующую железнодорожную станцию.

Я адресовала ему краткий кивок, чтобы продемонстрировать, что я внимательно слушаю, и снова нырнула в свои мысли.

Так, на чем я остановилась? Ах да, на Оливере Твисте.

Однажды, по пути в Лондон, Даффи указала нам из окна такси точное место в Блумсбери, где стоял приют Оливера. Хотя теперь там была довольно привлекательная зеленая площадь, я легко представила, как с трудом поднимаюсь по давно исчезнувшим, занесенным снегом ступеням крыльца, поднимаю гигантский медный дверной молоток и обращаюсь с просьбой о прибежище.

Когда я расскажу о моей полусиротской жизни в Букшоу с Фели и Даффи, меня ни о чем не спросят. Меня приветствуют с распростертыми объятиями.

Лондон! Дьявольщина! Я совсем забыла. Сегодня день, когда мне надо было ехать в город с отцом ставить брекеты. Не удивительно, что он зол. Пока я смаковала смерть на церковном кладбище и болтала с Ниаллой и викарием, отец наверняка дымился и пыхтел по всему дому, словно перегруженный миноносец. У меня такое чувство, что дело еще не закончено.

Что ж, слишком поздно. Бетховен – наконец-то – заканчивал утомительный путь к домашнему очагу, словно пахарь Томаса Грея[19 - Томас Грей (1716–1771) – английский поэт-сентименталист, прославившийся стихотворением «Элегия, написанная на сельском кладбище», одним из известнейших образчиков кладбищенской поэзии.], оставляющий мир мраку, а меня – отцу.

– Флавия, на пару слов, если можно, – сказал он, выключая радио со зловещим «клац».