Танатонавты

Что за вид! Эта великолепная молодая женщина борется со смертью голыми, сладкими руками! Эрос всегда бродит бок о бок с Танатосом! И тут я понял, откуда у меня появилось впечатление, что я уже давно знаком с Амандиной. Она не только напоминала Грейс Келли, но и ту самую сестру милосердия, что я увидел, очнувшись после того случая с машиной, в далеком детстве. Те же ангельские манеры, те же родинки, те же абрикосовые духи.

Человек только что умер, а я пялюсь на медсестру. На меня накатилась тошнота.

– Что будем делать с трупом? – воскликнул я.

Рауль ответил не сразу. С отчаянной надеждой он смотрел на Марселлина.

Потом, как бы опомнившись, он объяснил:

– Президент нас прикроет. В каждой тюрьме есть норма на самоубийства, четыре процента. Марселлин войдет в эту долю, вот и все.

– Это преступное безумие! – прокричал я. – Как мог я допустить эту жуткую авантюру? Ты меня обманул, Рауль, ты меня обманул, ты предал нашу дружбу, превратив ее в полоумие. Ты мне отвратителен, и все, что в тебе есть, мне отвратительно.

Рауль встал, весь воплощение достоинства, и вдруг схватил меня за ворот. Взгляд его пылал. Он зашипел, брызгая слюной мне в лицо.

– Нет, я тебя не обманул. Но цель столь колоссальна, что мы обязательно столкнемся с неудачей, прежде чем все получится. Рим не сразу строился. Мы больше не дети, Мишель. Это не игра. Мы должны заплатить высокую цену. Высокую, иначе слишком просто.

Я слабо защищался.

– Если только победа вообще будет. Это мне кажется все более и более невероятным.

Рауль меня отпустил. Он взглянул на Марселлина, чей рот по-прежнему был широко открыт. Смотреть на это невозможно. Рауль вложил между зубами Марселлина винтовой зажим, закрепил и стал его затягивать, чтобы свести челюсти вместе. Закрыв этот обвиняющий рот, он обернулся к остальным.

– Может, вы тоже думаете, как Мишель? Если хотите бросить это дело, время еще есть.

Рауль взглянул в лицо каждому, ожидая реакции. Мы смотрели на тело Марселлина, и оно производило сильное впечатление, потому что из-за вставленного зажима его рот стал сейчас напоминать птичий клюв, затерявшийся между впалыми щеками.

– Все, я отказываюсь! – воскликнул Клемент. – Я верил доктору, да и все были в нем уверены, но он же просто не способен бороться со смертью.