Шутовской хоровод. Эти опавшие листья

Шоферы и прочие посетители ночного кафе окружили любопытным и сочувствующим кольцом какую-то женщину, похожую на огромный узел, обмотанный черной бумажной тканью и завернутый в непромокаемый плащ; она сидела на высоком табурете хозяина кафе, безжизненно прислонившись к стенке палатки. Мужчина, стоявший рядом с ней, пил чай из толстой белой чашки. Все говорили разом.

– Разве этим несчастным нельзя говорить? – спросила миссис Вивиш, снова оборачиваясь к Бруину. – Ни разу в жизни не видела человека, который столько думал бы о низших классах.

– Я их ненавижу, – сказал Бруин. – Все бедные, больные и старики внушают мне отвращение. Не переношу их; меня буквально тошнит от них.

– Quelle ?me bien-nеe![52 - Какая аристократическая душа! (фр.)] – пискнул мистер Меркаптан. – И как честно и прямо выражаете вы то, что мы все чувствуем, но не осмеливаемся сказать!

Липиат разразился негодующим хохотом.

– Когда я был маленьким, – продолжал Бруин, – помню, дедушка рассказывал мне о своем детстве. Он рассказывал, что, когда ему было пять или шесть лет, как раз перед биллем о реформах тридцать второго года, существовала такая песня, которую пели все благомыслящие люди; припев там был примерно такой: «К черту народ, к дьяволу народ, к сатане рабочий класс».

Песня привела Колмэна в восторг. Он перекинул трость через плечо и принялся маршировать вокруг ближайшего фонарного столба, распевая слова на мотив бравурного марша. «К черту народ, к дьяволу народ…» Он отбивал такт, тяжело стуча каблуками по тротуару.

– Ах, если бы изобрели слуг с двигателями внутреннего сгорания, – почти жалобно сказал Бруин. – В самом вышколенном слуге иногда обнаруживается человек. А это – просто невыносимо.

– Нет горше мук нечистой совести, – вполголоса процитировал Гамбрил.

– Но мистер Шируотер, – сказала Майра, переводя разговор на более удобную для нее почву, – не сказал нам еще, что он думает о руках.

– Ровно ничего, – сказал Шируотер.

– Неужели он говорит правду, Теодор? – воззвала она к Гамбрилу.

– Думаю, что да. – Гамбрил ответил словно откуда-то издалека и без всякого интереса. Он прислушивался к разговору тех, кого Бруин обозвал «чернью», и вопрос миссис Вивиш казался несколько неуместным.

– Я работал ломовиком, – говорил человек с чашкой. – Была у меня тележка и старенький пони. Ничего, жили помаленьку и не жаловались.