Венеция. Пандемиозо

Мы бродили по площади, обозревая окрестное великолепие, да изредка восклицали нечто восхищённое – типа:

– Эхма!

Или:

– Лепота, ёхер-мохер!

Или примерно такое:

– Вот же ж тудыть-раскудрить, чтоб мне провалиться!

Затем Сержио вспомнил:

– Где-то здесь должно быть кафе «Флориан». Пойдёмте выпьем по чашке кофе.

– Не надо, – сказала Анхен. – Кто его знает, как там моют чашки. Сейчас в общепите можно запросто вирус подцепить.

– Да какой вирус, какой вирус! – не согласился Сержио. – Это же знаменитое кафе, самое старое в Европе! Там хорошо моют чашки!

– Раз самое старое в Европе, значит, там всё должно быть очень дорого, – предположила Элен.

– Дорого, само собой, – подтвердил Сержио. – Это же экономика впечатлений! Зато во «Флориане» бывали Байрон, Руссо, Гёте.

– И Бродский, – добавил Валериан.

– И Диккенс, и Пруст, – продолжил Сержио, кивая головой. – И Хемингуэй, и Достоевский.

– А у меня в рюкзаке ещё есть бутерброды и апельсины, – сообщил я. И протянул своим спутникам фляжку с граппой.

Валериан взял её и, отвинтив крышку, сделал глоток. А потом мотнул головой:

– В самом деле, ну его, этот кофе. Всё-таки надо соблюдать меры предосторожности.

– Да ерунда этот вирус, обычная простуда, – упёрся Сержио. – Вы как хотите, а я посещу «Флориан». Подпитаюсь культурным духом великих.

Сказав так, он удалился. Решительным и авторитетным шагом. А мы ещё несколько минут созерцали барельефы и мозаики над порталами собора Святого Марка, о котором написано столько восторженных строк.

Впрочем, иронически-пренебрежительных и даже обличительных – тоже написано предостаточно. Таких, например, как поэтическая инвектива Николая Заболоцкого:

Когда-то, ограбив полмира,

Свозили сюда корабли

Из золота, перла, порфира

Различные дива земли.

Покинув собор Соломона,

Египет и пышный Царьград,

С тех пор за колонной колонна

На цоколях этих стоят…

Что ж, со времён Николая Заболоцкого здесь, по сути, ничто не изменилось. И вместе с тем в рамках сложившегося хронотопа я не ощущал ни малейшей потребности проникаться осуждающим пафосом.

В конце концов, множество музеев в европейских столицах полны награбленными древностями, а на художественных и антикварных рынках провенанс иных объектов коллекционного интереса ничуть не менее прискорбен – терзаться по сему поводу поздновато. История такова, какова она есть, она жестока и несправедлива, неисправима задним числом и чертовски интересна.