Жена, любовница и прочие загогулины

Он не богатей с толстым кошельком, ему и для себя-то денег недостаточно, откуда тогда взяться средствам на содержание дополнительных хлебогрызов? Да и вообще до будущего ему не было дела. Грядущие люди и не вспомнят о нём, Чуб в этом не сомневался. Хоть чужие дети, хоть свои собственные; не говоря уже о внуках, правнуках и праправнуках. Даже имени его вспоминать не захотят. Так зачем же себя обделять и утруждаться почём зря? Абсолютно незачем.

Правда, со временем Чуб понял, что родители не отстанут, и вопрос угрожает, поднявшись в полный рост, обернуться крупной ссорой между поколениями.

– Вот сами и рожайте, раз вам нечего больше делать! – однажды в сердцах рявкнул он. – А я и на самого себя пока зарабатываю маловато. Вот если б вы были богатыми – тогда другое дело! Насле-е-едников им подавай! Ишь какие щирые! Телевизора насмотрелись, да? Где оно, наследство-то ваше? И кому потом прокармливать ваших наследников – мне? Нашли дурака!

Выпалив это, он яростным шагом удалился в спальню.

Следом приплелась Мария. Присела рядом. И, повздыхав немного, проговорила робким голосом:

– Зря ты так, Коля. Они ведь не знают, что я не могу родить ребёночка.

– А вот взяла бы и сказала им, – зло процедил Чуб, глядя в потолок.

– Нет, я не могу, – тихо прошелестела она с видом безвинного человека, которого представители чуждого закона после долгого преследования наконец загнали в угол для жестокой расправы.

– Почему же не можешь? – настроил он глаза под преувеличенно-непонимающим углом в её сторону.

– Неудобно мне рассказывать им о таком.

– Подумаешь, неудобно! Вот рассказала бы один раз, пусть и неудобно было б, – зато меня больше не доставали бы с этой дитячьей проблемой.

– Ну хорошо, если ты так хочешь, я скажу им, – потупилась Мария. – Только боюсь, тогда мама твоя… наша… станет хуже ко мне относиться.

Чуб поразмыслил с четверть минуты. И дал задний ход:

– Ладно, не говори. В самом деле, ещё неизвестно, каким боком обернётся это признание.