Жена, любовница и прочие загогулины

Но, по правде сказать, пентюх ты недостаточный.

На это Чуб засмеялся издевательским блеющим смехом и раскланялся, как если бы стоял на сцене сельского клуба во время праздничной самодеятельности. После чего сказал:

– Сам ты пентюх с повышенным мнением о своей персоне.

– А если я и пентюх с повышенным мнением, – получил он в ответ, – то всё равно не до такой степени, чтобы жениться на ком попало, как Робинзон Крузо, изголодавшийся по бабьему полу… Нда-а-а, фокусницы они все. Разница только в том, что одна покажет тебе два-три кунштюка и на том успокоится, а другая станет всю жизнь исхитряться, не зная укорота.

В том и проблема, чтобы выбрать между первыми и вторыми. Иначе они будут сами нас выбирать, не дожидаясь разрешения. Вот как Машка, например, тебя выбрала.

– Ну и пусть выбрала. Я же не против этого, значит, всё нормально.

– Хоть обижайся, хоть нет, а недалёкий ты умом. Бабу увидел – и сразу глаза вразбежку, мозги набекрень. Недаром говорят: дураку что ни время, то и пора.

– Дураками свет стоит.

– Да что я тебя уговариваю, в самом деле, – Дятлов пренебрежительно перекосил левую половину лица, желая показать, что снимает с себя всякую ответственность за ошибочный выбор Чуба. – На каждого простофилю ума не напасёшься, а лопушистое дело нехитрое. Можешь не коситься на меня, как середа на пятницу. Сам потом станешь грызть ногти.

– Ой-ё-ёй, обсказал, точно размазал, да мне это без разницы, уразумей наконец.

Уж что ни будет, а всё равно поставлю на своём.

На эти решительные слова Чуба не нашлось у Миколы Дятлова аргументов. Оба умолкли, глядя в разные стороны. И на том исчерпали недоумение.

Впрочем, до самого момента прощания на лице у гостя сохранялось плохо скрываемое выражение изумления и подавленности.

Да и Чуб весь вечер обретался со спутанными мыслями и чувствами, поскольку его крепко уязвил разговор с Миколой. Оправдательные соображения вперемешку с обвинительными метались у него в уме, точно блохи, ошпаренные внезапным химикатом.

Дурная слава будет тянуться за Марией подобно консервной банке, привязанной к собачьему хвосту, это верно, это он хорошо представлял и без посторонних намёков. На правдивые россказни люди небось нанижут ещё намолвок обидных – добро если впроредь, но скорее всего этих намолвок окажется целый ворох. С другой стороны, что же из того: обида не мосол – сглотнётся.