Письма мёртвой Ксане

А парень, деливший с ней односпальное студенческое ложе, вскочил и – в чём мать родила – ринулся навстречу Андрею:

– Чё те надо, козёл? Глаза залил, что ли?! Чё ты вламываешься к людям? А ну, пошёл на хрен отсюда!

Пришлось сделать молодому кобельку подсечку – тот, задрав копыта, хрястнулся горбом об пол. Видимо, крепко хрястнулся, поскольку так и остался лежать на замызганном общежитском линолеуме, когда Андрей развернулся и пошёл прочь.

А Ксане он тогда не сказал ни слова.

Да и что он мог ей сказать?

Ничего.

И вообще – неизвестно, был ли он в состоянии произнести хоть слово. Даже если бы захотел. В горле стоял ком от острого ощущения утраты, а в голове царил полный сумбур.

В эти мгновения всё отошло на задний план, стало туманным и малозначительным. Всё, кроме Ксаны, которую он оставил за спиной.

Вот уж поистине не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Переварить такое было чертовски трудно. Верно говорят, что человек по-настоящему дорожит лишь тем, чего он лишился.

И угораздило же его вляпаться в этот абсурдный, оскорбительный, препошлейший анекдот в образе Ксаны!

Он уходил, всё ускоряя и ускоряя шаг и чувствуя себя так, словно ему вылили на голову ведро помоев; а сердце гулким безысходным зверем колотилось в тесном узилище грудной клетки.

«К чёрту эту блудливую кретинку! – мысленно твердил он себе. – Пусть остаётся здесь. В общаге ей как раз и место – с пацанами, дешёвой выпивкой и скорострельным трахом с кем ни попадя. Я должен принять это, как принимают неминуемое. Сам, в сущности, виноват. Не следовало обольщаться с самого начала. Да, я старался этого не делать, и всё же что-то упустил и не заметил, как дал слабину… К чёрту Ксану, нет её и никогда не было! Отныне буду сохранять трезвый взгляд на вещи…»

Воздух был неподвижен и сух, и по лицу Андрея щекочуще скатывались капли пота.

Люди шли мимо, сновали туда-сюда с безучастными физиономиями, как обычно бывает на улице: каждый погружён в свой утлый микрокосм, и это, в сущности, неплохо, когда никому нет дела ни до тебя, ни до других, ни до чего-либо вообще – можно всецело принадлежать себе, отдавшись внутренним напряжениям, шаг за шагом выпутываясь из них и не делая поправок на чужую гравитацию.

Нет, Андрей не задерживался мыслями на окружавшем его человековращении, он уходил – иначе было нельзя – и думал о том, что любая неудача, если на ней зациклиться, может свести с ума. Но это не его удел, он-то уж точно не свихнётся.