Письма мёртвой Ксане

Преобладали незатейливые: «Здесь были Паша и Костя», «Влад лох», «Все вы суки!» «Натка, я тебя люблю», «Тоша мудак», «Всем привет от Дрюни», «Михалыч я тибя паймаю и убью», «Все мужики казлы», «Ксюха из 8 квартиры – соска», «HiрHoр», и прочие в подобном роде… Но имелись и труднообъяснимые, дававшие обширную пищу для фантазии – например: «Бомбить завучей!» или «Make love, not war!» (а снизу – буквами помельче: «Хер войне!»). Попадались и краткие стихотворные формы:

Если спирт замёрз в стакане,

Всё равно его не брошу,

Буду грызть его зубами,

Потому что он хороший!

Взгляд Андрея лишь мельком скользил по этим надписям: ему не было нужды читать, он уже помнил их все наизусть.

…Ксана открыла дверь через несколько секунд после звонка, словно дожидалась в прихожей появления Андрея. Впустила его в квартиру, выдала тапочки и повела в комнату Оксаны Васильевны. Он ожидал раскардаша, но там оказалось прибрано, только распахнутые створки платяного шкафа свидетельствовали о сегодняшней ревизии.

– Как успехи? – поинтересовался он. Без особенного интереса, поскольку не ждал от затеи своей подруги сколько-нибудь выдающихся результатов. Так оно и было.

– Пусто, одно тряпьё, – скорчила гримаску Ксана. – Я уже почти закончила, остался только сундук. Ты посиди немного, я быстро разберусь с этим нафталином.

Она подняла крышку старого окованного железом сундучка (Андрею сразу подумалось, что в таких сундучках в прошлом веке, вероятно, хранили приданое) – и принялась вынимать из него стопки постельного белья, платочки, аккуратно сложенные, но безнадёжно выцветшие халаты, ещё нечто, украшенное ручной вышивкой… Всё это Ксана складывала на покрытую клетчатым пледом кровать покойницы.

Андрей с минуту мерил комнату шагами, а затем уселся в стоявшее напротив кровати зелёное кресло с обшарпанными деревянными подлокотниками. Откинулся на мягкую спинку и от нечего делать принялся наблюдать за археологическими изысканиями Ксаны.

Вскоре его внимание привлекла вынутая из сундучка потёртая картонная папка – Андрей взял её и, развязав тесёмки, обнаружил внутри кипу разномастных пожелтевших листков, исписанных мелким торопливым почерком, весьма далёким от того, чтобы его можно было назвать аккуратным.

– Письма, – удивился он. – Чьи?

– Бабушкины, конечно, чьи ж ещё, – последовал ответ.

– Да нет, ты не поняла. От кого они?

– Не знаю. От лаверов ейных, наверное, – предположила Ксана, пожав плечами.