Бандитская губерния

 – Ефимка уважительно посмотрел на Петухова: – Пошто, дескать, ты ко мне приперся, а не к жильцам домовым?

– А ты?

– А я ей, как и вам щас только что, ответил… – сказал Ефимка и опять замолчал.

– А что ты Наташке ответил-то? – сдерживая смех, спросил из своего угла Воловцов.

– Да то же, что вот и ему, – повернулся к Ивану Федоровичу дворник, кивая в сторону околоточного, – что, дескать, к домовым жильцам не достучишься, они-де рано вставать не привыкшие…

– Что дальше? – спросил Петухов.

– Дальше Наташка одеваться стала…

– Ну, оделась она, и что потом?

– А потом мы пошли… – ответил, как само собой разумеющееся, Ефимка.

– Куда?

– В дом, – ответил Ефимка и замер в ожидании нового вопроса.

– Вошли в дом, что дальше? – Петухов уже нервничал настолько, что, казалось, еще немного, и он изойдет пеной нервического припадка.

– Поднялись, прошли на кухню и подошли к двери фатеры хозяйки.

– И?

– И увидели из-под двери дым, – сообщил Ефимка с таким видом и таким тоном, будто только что разгадал все загадки египетских пирамид.

Из угла, где сидел Воловцов, послышалось не то хрюканье, не то последние хрипы висельника. Петухов поднял голову и посмотрел на московского гостя. Тот был вполне серьезен и внимателен. Словом, то, что судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Иван Федорович Воловцов едва сдерживает готовый вырваться наружу смех, околоточный надзиратель не заметил. Иначе мог произойти неприятный конфуз…

– Дальше…

– Чо?

– Что вы делали дальше? – повторил вопрос Петухов.

– Мы стали стучаться в дверь.

– И?

– Не достучались…

– Вам никто не открыл?

– Нет, не открыл, – ответил Ефимка. – Тогда Наташка мне сказала: бежи, мол, в участок. Я и побег…

– Слава тебе, Господи, – выдохнул Петухов. – Неужто свершилось? – Он какое-то время смотрел на Ефимку, как смотрят на лучшего друга, который спас вас от дикого зверя или вражьей пули. Еще так иногда смотрят, когда прощаются навсегда на перроне вокзала с любимым человеком.

Благодарность провидению, что дознание с дворником закончилось, было у Петухова неисчерпаемым и безграничным. Не будь сидящего в уголке Воловцова, он, наверное, исполнил бы сейчас «Застольную арию» из «Травиаты» Джузеппе Верди:

Высоко поднимем все кубок веселия,

и жадно прильнем мы устами.

Как дорог душе светлый миг наслаждения.

За дворника выпьем его[1 - В оригинале – «За милую выпьем его».