Марьяжник

Ему вполне можно было бы дать и шестьдесят с хвостиком. Грузный, широкоскулый, с большим двойным подбородком, седыми бакенбардами и такими же седыми закрученными на прусский манер усами, Головацкий после своей вынужденной отставки практически вел затворнический образ жизни. Он редко куда-либо выезжал, редко кого-то принимал у себя, и большую часть времени любил проводить в глубоком удобном кресле, попыхивая сигарой и развлекая себя чтением газет и журналов. Солидно-респектабельный облик Матвея Евграфовича довершал искусственный левый глаз, неподвижно застывший на лице.

В силу этого обстоятельства многие из его бывших студентов за глаза звали профессора не иначе как Циклопом. В скором времени прозвище Циклоп стало известно и за пределами академии, хотя, разумеется, никто из знакомых никогда не позволял себе обращаться к нему подобным образом.

Тяжелые шаги заставили Матвея Евграфовича обернуться. Глафира Карловна ввела в гостиную двух визитеров и тут же скрылась за дверью.

– Профессор Головацкий, – один из гостей, тот, что был повыше, шагнул вперед с дежурной и, как показалось Матвею Евграфовичу, несколько неестественной улыбкой.

 – Я приношу свои искренние извинения за беспокойство, но… Мы к вам по делу, Матвей Евграфович. Я бы даже сказал, по делу чрезвычайной важности.

Они были знакомы. Человек, обращавшийся к Головацкому столь почтительно, был не кем иным, как начальником Третьего отделения департамента полиции Кондратием Ксенофонтовичем Буйчиловым.

Головацкому не единожды приходилось оказывать Буйчилову содействие в ходе того или иного расследования, как в свою бытность профессором теории правоведения, так и после выхода в отставку.

Второго гостя, маленького сухонького господина в золоченом пенсне, Матвей Евграфович видел впервые, и Буйчилов не торопился представлять своего спутника.

– Прошу садиться, господа, – Головацкий указал на маленький сафьяновый диванчик. – И я слушаю вас самым внимательнейшим образом.

Сам он вернулся в излюбленное кресло, распечатал сигару, пристроил ее во рту и неторопливо чиркнул спичкой.

Дог растянулся у ног Головацкого, подозрительно поглядывая на незнакомых ему мужчин.

– Как я уже сказал, Матвей Евграфович, – Буйчилов положил шляпу себе на колено и невольно понизил голос до полушепота, – дело, по которому мы к вам явились, чрезвычайно важное. Государственно важное, Матвей Евграфович…

Головацкий не торопил сотрудника департамента.