Пушкин, кружка, два ствола

Ты лично видишь какую-то глубину… ну, скажем, в Пушкине? Вот чтобы пальцем ткнуть и сказать: «О, вот тут вот очень глубоко — не то что в «Мстителях»».

— Ну… Наверное, не вижу.

— Тогда какая разница, есть глубина или нет?

— Да нету там ничего особенного, — Маркушев, слопав последний кусочек торта, с видимым удовольствием облизал с вилки крем. — Глубина, глубина… Занудство обыкновенное.

— Вот тут не могу согласиться, — покачала головой Дина. — Если вы не видите глубины, это не означает, что ее нет. Тот же Достоевский, к примеру, фантастически честен и точен.

И в этой точности намного опережает свое время. Ну, скажем… Есть у Достоевского такой персонаж, Смердяков — эпилептик, периодически впадающий в странный созерцательный ступор в самых неподходящих местах. Идет по двору, идет — но вдруг застынет и таращится в пространство. Женщин Смердяков не любил, чувства юмора не имел, сострадания к людям не испытывал. Считал, что человеку позволено все, моральных ограничений нет — одни только юридические условности. В детстве вешал кошек, а потом хоронил их, изображая из себя священника. Представили себе Смердякова?

— Да.. — нестройно отозвались подростки.

— И что вы о нем думаете? Если бы персонаж так вел себя в современном фильме — кем бы он был?

— Маньяком, — фыркнула Алина.

— Точно! Смердяков в романе — именно убийца, причем исключительно расчетливый и жестокий. Вот только вы, оценивая личность этого персонажа, опирались на информацию о маньяках, которую начали собирать где-то в середине двадцатого века.

А Достоевский жил в девятнадцатом. Тогда никаких профайлеров не было.

— Откуда же он тогда узнал? — вскинула черные брови Маша Вяхирева.

— Наблюдал подобных типов в естественной среде. Достоевский вообще-то в тюрьме сидел по политической статье, был приговорен к повешению, но в последний момент смертную казнь заменили каторгой.

— Ого. Серьезный мужик, — уважительно кивнул Маркушев. — Понимал в жизни. А я-то думаю: чего он все время про мокруху пишет?

— А Шекспир почему? — заинтересовалась Алина.

— Тоже сидел?

— Нет. Шекспир был совладельцем театра — а истории про любовь и кровь очень нравятся зрителям. Пьесы, которые мы считаем высокой классикой, в шестнадцатом веке были вполне себе массовым продуктом. И ходили в театр Шекспира вовсе не интеллектуалы и критики, а самые обычные люди.

Кукольное личико Алины изумленно вытянулось.

— Тогда… почему «Гамлет» такой скучный?

— Ага. Значит, ты все-таки попыталась прочитать «Гамлета»! — возликовала Дина.