Мой бесполезный жених оказался притворщиком

— Мы должны пойти и проверить! — решительно сказала Надежда, словно вместо мозгов в ее голове резко образовалось пустое пространство. — Давайте осмотрим окрестности!

— Я за, — кивнул Иларион.

— Можно, конечно, — фыркнул Платон,– но-

— Только этого не хватало, — простонала Евжена. Она перевела недовольный взгляд на Илариона. — Давай ты просто заткнешь уши, и мы пойдем дальше, а?

— Но ты сама предложила!

— Я предположила!

— Кто-то может быть в беде! — настаивала Надежда.

У меня голова разболелась от их воплей, но, прежде, чем я успела рявкнуть что-нибудь максимально оскорбительное, нетактичное и показывающее меня с самой отвратительной из имеющихся сторон, вмешался Лукьян.

— Это была бы со всех сторон замечательная идея, — сказал он, засунув руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок и глядя куда-то в сторону вместо того, чтобы смотреть на кого угодно из нас, словно он заранее знал, какую реакцию вызовут его слова, и предпочитал ее не видеть. — Если бы не то, о чем все вы похоже забыли.

— И о чем же мы забыли? — тупо моргнул Иларион.

— Во-первых, река, в которую так любезно ткнула Рейн, как и вообще все окрестности в целом, — он вытащил одну руку из кармана, и обозначил громоздящиеся вокруг нас деревья резким круговым жестом, — находятся за пределами тропы. Сходить с которой нельзя по правилам. Помните, да?

— Лучше нарушить правила, чем оставить человека в беде! — насупилась Надежда.

Иларион согласно закивал, а вот Платон заметно напрягся, похоже, что-то осознавая.

— И во-вторых, — продолжил Лукьян, не удостоив их даже взглядом, все его внимание было сосредоточено на чем-то в глубине леса, откуда по словам Илариона доносился плач.

Я бы ни на секунду не удивилась, если бы Лукьян понимал и знал, куда больше, чем говорил, — если бы кто-то был в беде, — он поднял руку на уровень глаз и несколько раз постучал пальцем по браслету. — Заклинание бы телепортировало его в академию.

— Что если чей-то браслет сломался? — не сдавалась Надежда.

— Тогда мы бы все слышали плач, — пожал плечами Лукьян, наконец обратив на нее внимание.

— И вопли. И ругань. Не знаю, как все остальные, а я пока что не жалуюсь на слух.

— Но я слышу его. Плач, — сказал Иларион. — Что, хочешь сказать у меня, — он запнулся, и осознание медленно проступило в его глазах, придавая лицу шокированный и испуганный вид, — галлюцинации?

Улыбка Лукьяна была какой угодно, но только не доброй.

Он прищелкнул пальцами.

— В точку.

— Но с чего они... — забормотал Иларион.