Леди и война: Цветы из пепла

Сидит на краю кровати и пытается расковырять гипс. Ему приносят игрушки и пытаются утешать, но на игрушки Йен не обращает внимания. Он потерял друга.

Йен спросил о собаке на следующий же день, и Кайя пришлось рассказать правду. Он мучительно подбирал слова, но сумел-таки объяснить и не стал предлагать другую, точно знал — Йен откажется.

Правильно, друга на друга не заменишь.

Гипс не поддается, и Йен вздыхает. Смотрит на меня и решается-таки протянуть руку, касается моей ладони, все еще зеленовато-желтой, страшной.

Распухла, как у утопленницы, и пальцы сгибаются плохо. Кожа покрыта толстым слоем мази, и запах от меня исходит пренеприятный.

— Ничего страшного. Это пройдет, — говорю малышу.

Чувствую я себя гораздо лучше, чем выгляжу. Йен кивает и решается спросить:

— Кто?

Кайя знает ответ на этот его вопрос, но вряд ли ребенку можно объяснить, почему некто, ему совершенно незнакомый, вдруг решил, что этот ребенок не имеет права на жизнь.

— Плохие люди. Их больше нет.

Я знаю о том, что произошло той ночью.

Кайя действительно не собирался ничего скрывать и больше не был ограничен рамками закона. Хорошо? Плохо?

Погибли многие. Те, кто организовал заговор. Те, кто принял участие. Те, кто помогал, предпочитая не задумываться о том, чему именно помогает.

Этих не жаль. Те, кто вовсе не был причастен. Четыре жизни. Трое выбрали яд. Четвертый — меч. Справедливая цена? О ней говорят шепотом.

А я не способна решить. В следующий раз меня может не оказаться рядом. Или напротив, окажусь, но не будет колодца и счастливой случайности, а будет просто взрывная волна и железные осколки, от которых негде укрыться.

Есть еще Настя, которая однажды в ненужное время появится в ненужном месте. Или удар направят против нее, убирая другого «опасного» ребенка. Магнус, выживший лишь благодаря своей нечеловеческой выносливости. Урфин — он точно погиб бы. Мой муж, который слишком многое терял, чтобы вынести еще одну потерю. Вот моя семья.

Йен же не собирается отступать, у него есть еще вопросы.

— Зачем?

Самой хотелось бы понять.

Политика. Власть. Идея. В какой именно момент перестает иметь значение, кто перед тобой? Не получится ли так, что однажды я сама перестану видеть границу?

В общем, в ушибленном теле добрые мысли не заводятся.

— Не все люди плохие…

Что я могу еще сказать? Наверное, он понимает, потому что подбирается ближе, ложится на живот, неловко подгибая загипсованную ногу, которая уже не болит, но раздражает — повязка большая, неудобная.