Неудача в наследство

Девушке сразу же захотелось забраться в кресло с ногами и уткнуть нос в страницы призывно распахнутого тома. Чтобы побороть искушение, она сосредоточила взгляд на коллекции фарфора.

– Любопытнейшие вещицы, не правда ли? – внезапно произнёс каркающий голос.

Анна оглянулась – в кресле вальяжно расположился жилистый старик. Он был облачён в длинный просторный домашний халат, подпоясанный витым шнуром, белую рубаху с пышным кружевным жабо, кюлоты и чулки, плотно обтягивающие его длинные ноги, на которых красовались туфли со стоптанными задниками и огромными, по всей видимости, золотыми пряжками.

– Михаил Арсеньевич Милованов, – представился старичок, встав с кресла и на старинный манер отвешивая Анне глубокий поклон. – Предок того оболтуса, к которому вы, по всей видимости, наведались. Вот не знаю, то ли из-за того, что его в мою честь Михаилом назвали, то ли из-за того, что похож он на меня чрезвычайно, питаю к нему нежнейшую привязанность.

– Анна Ивановна Кречетова, – девушка вернула поклон.

Почему-то ей и в голову не пришло склониться в реверансе, и уж тем более неожиданный собеседник не вызывал желания ограничиться лёгким книксеном. Михаил Арсеньевич одобрительно покряхтел и вновь угнездился в кресле.

– Аннушка, значит, – протянул он задумчиво и покивал. – Ты уж прости старика, я с тобой по-простому буду, по-свойски. За столько лет намолчался, намаялся… не до церемоний сейчас. Ты, я смотрю, девушка понятливая, не то, что некоторые… Приезжал тут один, тоже из видящих… Гонору-то на целый погребок и толку-то дай боги с ноготок! Не получилось у меня с ним задушевной беседы.

Анна благодарно улыбнулась и устроилась на краешке софы. Михаил Арсеньевич продолжал стрекотать, высказывая своё мнение по поводу погоды, урожая, глупости нынешних слуг и непутёвости теперешней молодёжи. Причём к теперешней молодёжи он относил и Анну, и Михаила, и отцов их, и даже пару раз упомянул Александру Степановну, которая, как оказалось, была одно время частой гостьей в усадьбе.

– Не та ноне молодежь, не та! – повторял он задумчиво. – Миша – тот ещё ничего. Беспутный немного, ну да дело молодое, горячее. А вот батюшка его, Николай Игнатьевич, – немочь бледная был. Жизнь промаялся, как и не жил вовсе. Веришь ли? Смеяться лишний раз не осмеливался.