Неудача в наследство

Ни голосу в сердцах не повысил, ни руку на какого охламона не поднял, вина и то в рот не брал. Всё от отцовой судьбы берёгся. Всё тихо, всё благостно… Пока вовсе не скис.

Михаил Арсеньевич тяжело вздохнул, вынул, будто из воздуха, серебряную табакерку. Щелчком откинул крышку, украшенную медальоном с изображением Клавдия II, взял изрядную щепоть табаку, шумно втянул в одну ноздрю, затем повторил для второй. Богатырски чихнул, утёрся платком, шмыгнул носом, после чего изрёк:

– Уважаю это дело до чрезвычайности. Вот ежели бы в Славии меньше курили, да больше нюхали, то вдвое бы пожаров меньше было, а здоровых людей – более… Ты, дочка, зачем к Михаилу-то пожаловала, одна, да по темноте? Натворил чего, небось?

Анна как могла коротко описала сложившуюся ситуацию, стараясь не слишком акцентировать внимание старика на неприглядном поведении его праправнука.

Как выяснилось – старалась напрасно. Вместо того чтобы осерчать или расстроиться, Михаил Арсеньевич развеселился. Он громогласно хохотал, утирал навернувшиеся на глаза слёзы, хлопал себя по сухоньким коленкам и вновь разражался неудержимым хохотом. Девушка выпрямила спину до хруста в суставах и осуждающе поджала губы. Ей стало неприятно и обидно, что собеседник потешается над унижением отца.

– Ты не обижайся, доченька! – заметив её состояние и вмиг успокоившись, произнёс старик. – Видит божественное семейство – не над тобой смеюсь. Над Мишкой! Послали же боги родственничка. Всё-то у него не как у людей. Веришь? Он ведь и не догадывается, какую кашу заварил.

Перебрал вчера да отсыпался весь день. Сейчас уже небось проснулся… голова чугунная. От дворовых своих весь день отмахивался, мсьё своего, не разлепляя глаз, по спине тростью огрел – эка невидаль. Но вот батюшку твоего ведь и в мыслях оскорбить не намеревался, а вышло… Ох лишенько, что же это с соседскою дружбою вино да дурные слуги делают… Ты вот что, зла на него не держи…

– Не буду, раз вы, Михаил Арсеньевич, просите, – произнесла Анна, сгоняя с лица морщинку, притаившуюся меж сведённых было бровей.

– Ты это мне брось, – старик притворно нахмурился и погрозил узловатым пальцем. – Михаил Арсеньевич! Политесы тут разводить удумала. Дедом меня зови, ну на крайности – дедушкой.

– Хорошо, дедушка, – тепло улыбнулась Анна.

– То-то же, – одобрительно крякнул старик, и из-под кустистых бровей неожиданно молодо и лукаво сверкнули глаза. – Что же делать мне с вами, молодыми да непутёвыми… Отец-то сильно осерчал?

– Да уж куда сильнее, за пистолет хватался.