Сердце Рароха

Сегодня была решающая ночь. Студеника согласилась не ложиться и ждать первого свидания — муж вчера уехал далеко и надолго, поручив ее заботам охраны и служанок, как и всегда. Охрану купчиха напоила допьяна крепким дорогим вином, служанки все были отправлены на вечерку-капусточку, где и занимались изготовлением квашеной капусты на зиму, а Цветава должна была отпереть нужные двери и впустить Вышату в чертоги блаженства.

— Иди-ка вон к той березе на угол и привяжи кобылу покрепче, да присматривай, чистокровка же, не кляча какая, — досадливо отмахнулся Вышата в ответ на новую попытку бедного дядьки Гаркуна воззвать к его совести.

— Я пошел.

— Мужнюю жену срамить, самому срамиться, охти мне, охти, позор на мою голову к старости... Плохо учил я вас, свет мой боярич, плохо, бить меня батогами надыть, — кряхтел Гаркун вслед. На глазах старика были слезы. Да что поделаешь? «Боярская воля — холопья неволя», а избавляет от неволи той одна только матушка-смерть.

Улица была узкой — дома высились, налегая друг на друга плечами-заборами, зато домище Буслая возгордился и растолкал соседей, так что окружало его изрядное свободное пространство.

Шептались люди, немало заплатил купец наместнику-воеводе за такой большой участок землицы и за разрешение строиться вольготно, на свой вкус. Огородили домище так, чтобы ни мышь не проскочила, ни ласточка не пролетела тайком.

Через парадные ворота Вышата, конечно же, не пошел, а свернул к неприметной дверке для слуг. Цветава уже ждала с фонарем, лицо ее под платком было озабоченным и усталым.

— Боярич, не вели казнить, вели слово молвить...

— Ну? — Вышата оглянулся, положив руку на поясные ножны, где покоился любимый длинный кинжал. — Быстрее говори, и не стой на дороге.

— Так в том-то и дело, боярич, — плаксиво забубнила служанка, — нельзя вам войти нынче, захворала госпожа, женское недомогание раньше сроку началось...

— Да ты ж... — Вышата захлебнулся словами и едва удержался, чтобы не грохнуть кулаком прямо по приоткрытой дверце во всю мочь.

Дивная ночь на глазах превращалась в ночь пытки, и помочь этому не мог уже никто.

— Значит, так, — хмуро выдавил он наконец. — Когда госпожа поправится, скажи ей — буду ждать только до середины вересня. А потом пойду, вызову мужа ее на бой при всем честном народе, зарублю и женюсь.

Цветава ахнула и попятилась от спятившего юнца. Потом, поняв, что лучше не спорить, закивала, что-то замычала и ловко захлопнула дверцу.