Сердце Рароха

Рарох предупреждающе пошевелился в неяви, и Беломир привычно выдохнул плохое, вдохнул хорошее, собрался с силами. Почуяв его окрепшую волю, тварь скривилась и зацокала языком. — А ты угадай. Ты ж бажененок у нас, князюшка. Соколик твой вон, вверху парит, меня прибить хочет. Только ежели меня прибить, умрет твоя корова-женка, да таковою страшной смертью умрет, что век о ней говорить смерды будут... Ты лучше спроси другое: кем была мать твоя Радимира? Ну, спроси!

«Никогда не иди на поводу у духа-темника, помни, он давно людей изучил до донышка, изловит на крючок быстрее, чем успеешь за оберег взяться», — припомнился наказ Зареслава.

А если попробовать переупрямить зло?

— При чем тут моя мать? — преодолевая желание вскочить и сбежать из этой комнаты-ловушки, Беломир откинулся на спинку кресла и усмехнулся. — Мы о Пребране сейчас говорить должны.

— Э, нет, князюшка, э, нет, — захихикала тварь, и забулькала горлом, напоминая жабу. — Вспоминай, вспоминай ранние годы. Помнишь, как Радимира ночами с тобой убегала от Негослава? А помнишь, отчего так было, а?

Руки сжались в кулаки, Беломир вздрогнул.

Вспышка в мыслях: да, это кажется сном, но не сон. Застряла в памяти последняя ночь, зимняя, ледяная... Ощущение материнских рук на теле, ее лихорадочный шепот «Потерпи, сыночек, сегодня мы сбежим от него, он не тронет....», холодный ночной воздух, лошадь под седлом, шаги конюха, крик матери и...

— А-а-а, вспомнил, умничка! — тварь зашлась в хриплом смехе и задергалась, пытаясь вырваться из пут.

Беломир потряс головой. Потом в конюшню пришел узнавший о побеге отец. И он... Избил маму на глазах ребенка. А когда пятилетний орущий Бел кинулся ее закрывать своим телом, отец попросту схватил его, как щенка, и отшвырнул в угол. К счастью, там грудой лежала солома, и она спасла Белу жизнь.

На следующий день Беломир захворал. Он звал мать, но Радимира не приходила. Вместо нее вокруг суетились служанки...

— Так, хорошо. Осталось немного, князюшка.

— Она утопилась. Сошла с ума и... — нетвердо сказал Бел, уговаривая взбесившуюся память. — Отец горевал. Он плакал на похоронах, я помню.

— Еще бы ему не плакать, своими руками ее и утопил, да-да, князюшка, чтобы не пыталась больше бегать с тобой, наследником и опорой. — Голос победно взмыл и перешел в карканье. — Кровь не вода, баженянка родила бажененка, да померла.