Останься со мной

Но увидят они свет, и явится на Калин Мосту Мертвый бог!

В вопящего прорицателя полетели комья земли, камни и лошадиный навоз.

— Пойдем отсюда, — Велимир подхватил невесту под локоть и повел сквозь толпу к стоянке экипажей.

— О чем это он? — Василиса оглянулась, чтобы увидеть горе-проповедника, но растрепанная каштановая макушка Смогича заставила ее спешно повернуться к жениху.

— Пророк Мертвого бога, предвестник последних времен.

— Не знала, что они еще остались.

— Как видишь. Здесь, вдали от взора Премудрых, цветет буйным цветом Кощеева ересь.

Василиса поежилась. В Тмутаракани, где она несла службу, в последние годы распространилась вера в Слабого Бога. Но его адепты были тихие, не крикливые разумные, верящие в то, что покорность судьбе — крепчайший стержень душевного равновесия. Они помогали ходить за больными, кормили бездомных, а не кричали о своем боге. Хотя кто их знает. Может, были и другие.

— А сам-то ты как думаешь?

— О чем? – Велимир был настолько увлечен своей невестой, что не сразу понял смысл вопроса.

— Ты про пророка с его Мертвым богом? Глупость несусветная. Кощъ повержен тысячу лет назад Иваном Премудрым и останется в Нави, что бы там ни кричали на рынках и площадях. И, знаешь, — он приобнял Василису за талию, — я думаю, что далеко не все запертое стоит освобождать, а потаенное во тьме вытаскивать на свет. Пойдем, нас ждет кудесовоз.

***

Оган сидел в каюте, словно на углях. Броситься за Василисой? Зачем? Дождаться, пока она уйдет? Что ему мешает выйти сразу? Он досчитал до ста, поднялся.

Сел, посчитал в обратном направлении. Мысленно назвал все знакомые ему знаки числа «пи» после запятой. Высчитал новый, заучил его и только после этого решил, что можно выходить. Спустившись на стыковочную площадь, резво пошел в сторону наемных извозчиков. Но словно налетел на стену. В двух саженях от него миловалась со своим женихом Василиса. Оган шарахнулся от них, как бес от кованого гвоздя. Развернулся и понесся совсем в иную сторону. Словно пытался убежать от пожара чужого счастья.

«Экий франт, кафтан с иголочки, натёртый весь, отполированный. Брит к ночи. Усы завиты. Такие усатые боярыням нравятся. У таких чай ко времени, газета за завтраком… И вцепился-то как! Уверенно, словно не невеста она ему, а жена. Эх, держи, ее, держи крепко, не потеряй».

— О себе мыслишь, аль другому кости моешь?

Оган едва не налетел в темноте на женщину. Извинился.