Изольда Великолепная

От него песчаник чернеет и становится прочным, как… как камень. Как самый прочный камень из всех, известных мне. И чем дольше мурана живет, тем прочнее ее убежище.

Толщина волоса в год? Это меньше миллиметра! А плети мураны свешивались с крыши до самого пола почти. И сколько же лет этому месту? Столько же, сколько рыцарю на стене.

— Стой! — Я приказала Урфину, и тот подчинился приказу. — Сколько ему лет?

— Кайя? Двадцать девять. Хороший возраст.

Ну… могло быть и хуже. Я уж было подумала… но все равно уточню.

— Он не бессмертен?

От этих богов никогда не знаешь, чего ожидать.

— Нет. Его сложно убить, и жизнь его будет длиться немного дольше, чем у обычного человека.

— А рисунок?

— На этой фреске, — поправил меня Урфин, — изображен первый лорд-протектор Кайя Дохерти.

Семейное, значит. Ну, ничего, как-нибудь уживемся. В конце концов, что мне еще остается?

Тисса ждала на том же месте, где мы ее оставили. Она стояла ровно, как гвардеец перед дворцом королевы, и глядела исключительно под ноги.

Нашему появлению Тисса обрадовалась, хотя тут же нацепила маску безразличия. Только плоховато у нее получалось притворяться.

— Мы возвращаемся? — шепотом поинтересовалась она и тут же предупредила: — Леди не посещают это место.

Я так понимаю, местные леди вообще предпочитают не высовывать нос за пределы собственных покоев. Ничего, постепенно перевоспитаем. Я прямо чувствую в себе безудержное желание изменить мир. Надеюсь, он выдержит.

К моему удовлетворению, повернул Урфин не к замку, а как было обещано — к рынку.

Ура! Мы идем за покупками! Вернее, идет Урфин, Тисса скорбной тенью держится сзади, а я подпрыгиваю от нетерпения.

Лавки, лавочки, лавчонки… сколько же их! И рынок — вовсе не огромная площадь, где с самодельных прилавков торгуют китайским ширпотребом. Нет, нынешний рынок — это целый город разноцветных палаток, ярких навесов, каменных строений, которые выделялись своей основательностью. Это узкие улочки, чей рисунок менялся прямо на глазах.

Шелковый шатер, расписанный розами и полный удивительных тканей. Бархат, мягкий и теплый, словно живой, и переливающаяся всеми оттенками тафта. Жемчужные тона атласа. И прозрачный, летящий газ, который смуглолицый и молчаливый торговец ловко протягивал сквозь кольцо. И лавка золотых дел мастера, старенького, иссохшего до того, что сперва я приняла его за удивительную статуэтку. А сообразила, что ошиблась, лишь когда мастер открыл глаза.