Чужой мир - мои правила

Постучал яловыми, красными сапогами о порог, стряхнув без остатка воду и грязь, что у него довольно лихо получилось, и вошел. Не задерживаясь ни на миг, так и не снимая плаща и не показывая лица, он подошел к воеводе. Остановился, нависнув над тем немым укором, покачал осуждающе покрытой капюшоном головой, постоял недолго, а затем положил на затылок отца Славуни ладонь.

Перв вздрогнул, зашевелился, и поднял голову, уставившись на незнакомца красными с перепоя и слез глазами:

— Ты кто? — Прохрипел он сухим с похмелья голосом, и икнул.

— Чего надоть?

Гость, все также не снимая плаща, и не показывая лица, опустился рядом на табурет, вытащил из-под полы прозрачный, высокий кувшин, наполненный розовой жидкостью, и поставил на стол.

— Принеси-ка милая нам две чистые кружки, и щец, что так аппетитно пахнут, да еще пару плошек к ним, и хлеба краюху. — Произнес он в сторону воеводы, не поворачивая головы, затем ловко достал из-за голенища сапога деревянную ложку, положил ее рядом с кувшином и только тогда развернулся к Любаве.

— Ты поспеши девица, а как приготовишь все, так и домой ступай, там тебя мамка потеряла, беспокоится. Неча тут уши греть, у нас разговор мужской будет, тебе слушать невместно.

Вроде негромко сказал, даже можно сказать ласково, но девушке спорить с ним, а уж тем более возражать, почему-то не захотелось. Уж слишком властно у него получилось приказы раздавать, знать право имеет. Сразу видно, высокого полета птица. Любава ловко накрыла на стол и быстренько выбежала вон. Пусть мужики поговорят, да обсудят с глазу на глаз, дела свои, а она действительно давно дома не была, влетит ей от мамки, с папкой за долгую отлучку.

— Ты не ответил. Кто таков? — Перв попытался подняться, но ноги отказывались держать, и он безвольно вновь рухнул на табурет.

Незнакомец молча взял кувшин, и наполнив кружки до краев, одну из них пододвинул воеводе. Тот непонимающе, осоловевшими глазами, проследил за его действиями, хмыкнул довольно, и опрокинул жидкость в себя. Крякнул, и блаженно улыбнулся.

— Добре, а чего сам-то не пьешь? Али брезгуешь? — Гость, качнул головой, словно отрицая навет, откинул капюшон, немного отпил из чарки, и поставил на стол.

Красивое лицо сорокалетнего мужчины, с русой кудрявой, словно специально завитой бородой, умными, но жесткими и цепкими как колючки, голубыми глазами, посмотрело на Перва с любопытством, и немного с осуждением.

— Отец я его. — Как-то обреченно произнес незнакомец.

— Кого? — Не понял его воевода.