Ненависть и свет между нами

Схватила полотенце из-под крышки держателя, завернула гулей вокруг кисти. Вспомнила про аптечку. Нашла…

Если что-то болело или кто-то ранился сильнее, чем можно было обойтись едкой настойкой и куском полотна, мы бежали в Дом здоровья. Там были разные приспособления и средства, настойки, пилюльки. Все это теперь лежало в ящичке аптечки, которую я вытащила из тумбы под умывальником.

Сходу опознала только пластырь. Пришлось перебирать и читать. Литерные знаки были мелкие, читала я плохо. Ни книг, ни планшета в доме у нас не имелось, а школьная грамота без повторения забывалась быстро.

Ко всему на коробках и флаконах оказалось слишком много непонятных слов, но я кое-как справилась, ориентируясь на прочитанное и на внешний вид средства. Когда пленка бинта залепила ладони, боль стихла и дергать почти перестало.

Мое платье и белье валялись неопрятной кучкой на полу, туда же я бросила полотенце. Кто бы объяснил, что с этим делать?

Смех, похожий на вранье карканье, вырвался толчками и я прижала руками рот, от того, что смеху некуда было деться, меня стало колотить.

Отпустила. Потом отпустило и меня.

Снова размазала соль по лицу, щипками отозвавшуюся в ссадинах от серебряных когтей, поднялась и методично исследовала все, что могло открываться.

Спустя недолгое время я лежала на одной из постелей, которые щелчком откидывались от стены длинной комнаты. Я выбрала ту, что располагалась под окном, закрытым сейчас пласт-шторой. В щели сочился день, настырно лез под сомкнутые веки, и я отвернулась к нему спиной.

Жаль, подушки нет, под которую можно прятать руки. Под подушкой вообще много всего спрятать можно. Но здесь было только возвышение на матрасе, поэтому я просунула руки под себя.

В ладони стучало.

Из странного еще. Найдя в одном из встроенных в стену шкафов тонкую короткую рубашку и штанишки, я бросила свою одежду в обнаруженный в процессе исследований утилизатор, а плащ илфирин забрала с собой. Снова набросила на плечи, утонув в нем. В нем легла на постель, вытянувшись.

Длины хватило, чтобы укрыть и пятки, и пальцы, за которые так любят хватать ночные страхи, стоит хоть краешек высунуть.

От ткани пахло травой под снегом, первыми цветами, белыми, прозрачно-синими на донце, холодно и сладко, едва ощутимо, принюхаешься – пропадет, а стоит забыть – снова есть. Как страх, о котором нас учат молчать с самого детства, потому что его не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и гнев у каждого свой.

У меня почти ничего своего.