Искупление для бастарда

 — Ты проделала столь долгий путь из постели моего отца, чтобы поговорить? В таком случае, выметайся. Ты зря потратила свое время, когда могла продолжить раздвигать ноги — твое любимое занятие, не так ли?

Женщина не выдержала: шагнув, она отвесила ему хлесткую пощечину и тут же отшатнулась.

— Ненавижу вас! Вас всех!

Ребор едва ли заметил ее удар: он запрокинул голову и расхохотался.

— А я все ждал... — Он резко встал, возвышаясь над женщиной, отчего та вздрогнула: в ее черных глазах ненависть смешалась со страхом, и едва ли даже она сама могла сказать, какое чувство в ней было сильнее.

 — Довольна? Что хоть одному из нас ты смогла высказать в лицо все, что так долго в тебе кипело? Как много было ночей, которые ты проводила в постели моего отца и дяди и желала выкрикнуть им эти слова? Сколько раз в твоей голове возникали эти мысли? От том, как сильно ты ненавидишь своих "благодетелей"? Ты об этом думала, когда отдавалась отцу? А дяди? Кого ты ненавидела меньше?

— Заткнись! — женщина сорвалась на крик: злость в ней пересилила страх.

Ребор довольно осклабился: он словно питался ее ненавистью. Глаза его разгорались все ярче, а и без того грубые черты лица становились еще резче, неестественнее. С каждым мгновением он становился все больше похож на того, кем являлся с рождения — на дракона. На чуждого и чужого всем другим существо, в чьих венах течет вечное пламя, а сердце бьется бесконечно долго, вечно.

Властители неба и жизни.

Это осознание — кто перед ней — отрезвило женщину. Она опустила взгляд и зло бросила:

— Следи за языком, — но они оба понимали, кто из них двоих главный, а кто раб. Давным-давно, когда он еще был ребенком, а на троне восседал его дед, она еще могла его подавить, унизить и причинить боль, но эти времена прошли, теперь роли поменялись. — Ты разговариваешь с матерью.

— Правда? — весело поинтересовался Реб, но глаза его смотрели с не меньшей, пусть и лучше скрываемой, злобой, чем у женщины.

 — Глядя на тебя, не скажешь, что ты рада быть матерью ублюдка. Сколько себя помню, ты всегда меня ненавидела. Остается удивляться, что ты вообще позволила мне родиться.

При этих словах женщина внезапно улыбнулась: это была холодная, полная боли и злорадства улыбка, змеиная улыбка, которую он так часто видел у матери и Гертии, жены дяди.