Берег птицелова

И в следующую ночь в любви и взаимопонимании подтвердила свое решение душой, уснула на груди у Эмиля успокоенная, мирная, а когда проснулась, тотчас увидела Эрика, пялящегося на ее грудь и принесшего новое приключение. И если Итта чему и удивилась, так это тому, что забыла основное правило своей судьбы.

«Оставь печаль, прими невзгоды и все наладится само собой.» — так, видимо, было написано в ее книге жизни. И, возможно, в книге жизни Эрика тоже. Но не в книге жизни Эмиля. В книге жизни ее возлюбленного было указано примерно следующее: «Через работу и размышления, тяжелым трудом и терпением ты получишь то, что пожелал.

Не иначе.»

Эмиль был стоически настроен на долг. Сейчас это означало — найти бандитов и рыбачку, арестовать всех и сдать Гильдии. Итта могла об любой заклад побиться, что молчаливый Эмиль успел придумать сотню вариантов того, что произойдет дальше. Он всегда так поступал.

В Хвойный лес влетели уже по светлой дороге. Мимо помчали высоченные хмурые ели, не любящие пускать солнце себе под ноги.

Широкая дорога, щедро покрытая душистой хвоей, расчертилась длинными тенями. Скакать стало легче, мягче. Итту укачало, она провалилась в дремоту. Но дар не выключала: слушала мир.

У поворота к ручью привычный гул жизни леса сменился. Итта очнулась и потребовала остановиться.

Спешились. Приложив палец к губам заранее, чтоб не отвлекали, Итта прошлась вдоль обочины. Солнце к тому времени уже подогрело мир: на разбитой осенней дороге светились синие лужи, в чаще посвистывали птицы, с деревьев капал тающий снег.

Натоптано было знатно. Здесь бандиты делали привал. Следы вели в лес, где еще лежали островками белые сугробы.

— Пугие ундины, — сообщила Итта и показала рукой в сторону нахоженной тропинки. — Штук пять. Они чего-то боятся. Так сильно, что за версту слыхать.

— Может, нас испугались? — Эрик похлопал взмыленную лошадь и поправил съехавшую на затылок шапку. — Мы же неслись, как ошпаренные.

— Исключено. Пугие ундины, если помнишь, ради Эмиля даже на смерч наплевали.

Они его за версту чуют, мерзавки. Чего им от его появления волноваться? Радоваться только.

— Ну, значит, бандюков испугались, — резонно предположил Эрик. — Так-то, если Эма в расчёт не брать, ундины — трусихи!

— Был бы ты меньше ежа, тоже бы... Хотя ты, может, и нет...

Эмиль в пустословие играть не стал, а быстро пошел по следам, исчезающим в лесу. Сапоги его тонули в развязшемся от воды мху.