Сердце степи. Полёт над степью

Мы стараемся жить так, чтобы права других не нарушались. В Валдетомо каждому с детства внушают, что он - как кирпич в стене, что защищает от наводнения, как доска в корпусе корабля, камень в арочном своде потолка… На каждом - ответственность. Не страшно выйти из себя или утратить силу, страшно не сказать об этом вовремя, потому что душа человека скрыта во тьме его зрачков. То, что не можешь нести ты - ложится на плечи окружающих. Мы стараемся не таясь говорить о нужде телесной или душевной. Одной из первых книг в учебном дворе мы изучаем ту, которая называется «Познай свои чувства и желания».

Она учит отделять поступки, на которые нас толкает гнев, от тех, на которые нас побудило одиночество или печаль… Это помогает, когда взрослеешь, но, конечно, всё равно сложно. Мне сорок четыре, но иногда я чувствую себя восьмилетним мальчонкой, который таращит глаза на впервые увиденного верблюда.

Аслэг рассмеялся, кивая.

- Да. Я понимаю, о чём ты говоришь. Такое чувство посещает и меня, как раз в те моменты, когда я начинаю верить в то, что я повзрослел и стал мудрым.

А сложнее всего понять женщин. Камайя сказала мне то, что больно ранило меня, Руан. Расскажешь? Она сказала, «десять золотых».

Руан молчал. Перед глазами стояла Кэлантай, и в руках её трепетал на горном ветру клочок бумаги. «Две годовалых, две трёхлетки… Одна совсем большая, восьмилетняя. Её готовы отдать за десять». Кэлантай тогда улыбнулась, кончиками тёмных, почти чёрных пальцев поправляя причудливую белую причёску, и качнула драгоценными алитейтами в ушах, потом махнула розово-коричневой ладонью.

«Если кир Руан спросит совета, то я бы посоветовала взять старшую. Её имя Камайя. В прошлом месяце на её подругу напал сбежавший с каторги насильник, и поэтому мать вроде бы согласилась, но, кажется, может передумать в любой момент. У девочки необычная внешность и очень внимательный взгляд. Она вызвала у меня симпатию».

- Я не могу сказать тебе. Это моя клятва.

Чёрные волосы скользнули с плеч - Аслэг кивнул и опустил голову.

Дверь открылась. Сахмаал, шатаясь под тяжестью Тура, почти спящего, довёл того до войлока и усадил, брезгливо сторонясь. Руан поморщился. Запах, который узнавала Камайя, донёсся и до его ноздрей, он настойчиво лез в них, будто чужой палец. Это вызывало жгучее желание немедленно почесать нос или умыться.

- Он болтал о вечности, которая смотрит на него глазами звёзд, господин, - сказал Сахмаал, презрительно кривя рот.