Диадема Справедливости

Они вызывают мгновенное привыкание и просто нереальную эйфорию, которую через некоторое время сменяет жесткая депрессия. Если такое попробует смертный, его уже ничто не спасет. Меня в свое время вытащила Мэдб, отпоив единственным средством – водой из источника Вечной Юности, или по-другому амброзией. Тринадцатилетний Сили приволок меня к матери на руках, рыдая в голос, пока я хохотал до упаду над его выражением лица, находясь под кайфом. Сколько меня не спрашивали, так и не смог сказать, кто подговорил их попробовать.

Но королева все равно выяснила. Долго ещё придворных будоражили слухи, передаваемые шепотом о некоей даме, недавно примкнувшей к Неблагому Двору, которую упрятали в башне, предварительно отрубив одну руку, из-за приверженности к – какое совпадение! – «плодам страсти».

«Пыльца», строго говоря, не наркотик – ею феи обсыпают свои крылья, чтобы летать в мире смертных, но, если её вдыхать, говорят, тоже можно поймать легкий кайф. О «венчиках» я не слышал – наверно, какая-то местная дрянь.

− Ничего из этого, − ответил я.

− Э-э-э, друг! Тогда у тебя проблемы! – сузил глаза страж, − Без оплаты – хода нет!

Он сунул руки в карманы джинсов и склонил голову набок, явно изучая меня. Я ждал, что будет дальше; наконец не выдержал и спросил:

− А какая альтернатива?

− Отправляйся обратно, откуда пришёл, − тут же ответил он.

− Нет, я имел в виду, может, то что ты назвал, можно заменить чем-то другим?

− Местных денег у тебя явно нет. Значит, и альтернативы тоже.

Я глубоко вздохнул.

Мне попался туповатый тип: выход есть всегда, если есть вход.

− Покажи мне, как они выглядят, − попросил я.

− Что? – похоже, он занервничал, а от этого начал потеть. Запах сатира привлекает, разве что неразборчивых в связях нимф. Меня слегка замутило.

− Деньги! – подсказал я, − Мне нужно посмотреть, для примера.

− Э, нет! Лепреконское золото, исчезающее с рассветом, меня не интересует!

Я задержал дыхание, возведя очи до́лу:

− Просто покажи!

Он нехотя вытащил пару прямоугольных бумажек, непонятного цвета, с портретами неизвестных личностей и помпезными зданиями, хорошо видными в ярком свете полной луны.

Я подобрал охапку листьев, подул на них и сказал:

− Что родилось листом, деньгами станет, пока вертеться мир не перестанет. Sic ita erit[1].

Они подёрнулись радужным туманом, а через мгновенье в руках уже лежала увесистая пачка купюр, которую я протянул сатиру. Он схватил её слишком быстро, ещё больше выдавая свою нервозность.