Мотылек и Ветер

Юрген оскорбится. К нему – не применимо! Это эхо другой моей семейной жизни, с Петером, когда жилье съемное, мебель чужая, любая царапинка на подлокотнике кресла и пятно на кафеле у мужа вызывали приступ паники – придется платит ущерб. Эхо безденежного упрека за купленную телятину, а не курицу. С милым рай в шалаше…

Почему-то мне казалось, что попади мы с Юргеном в такой «шалаш», он бы отнесся проще. Он бы улыбнулся мне, как сейчас, и сказал точно также: «все вокруг может быть каким угодно и где угодно, дом там, где ты – мой любимый человек».

— Ты чего, милая?

— Да так, вспомнила.

Никогда не сравнивала. До этой минуты – ни разу. Даже на задворках мысли не всплывало: «А вот с Петером было иначе». Та жизнь - брак, быт, постель, деньги, - отвалились и дрейфовали в прошлом отдельным и чужим куском, как будто ко мне не имеющим никакого отношения. Отвалились так, как будто та жизнь была такой же ненастоящей и придуманной, как и то вранье, которым я «кормила» окружающих совсем недавно.

Но это не так. Та жизнь была.

И в ней мне было плохо. Я теперь вижу, как ведет себя человек, который любит, как заботится, как сам от счастья светится, как готов и брать, и делиться всем. А с Петером – самообман? Иллюзия семьи, мечта о семье, притягивание за уши, закрывание глаз, нежелание слышать «звоночки» болезненных отношений. Я так сильно хотела быть любимой, любить самой, сплести свое семейное гнездышко, что отказывалась видеть правду – Петер не любил меня никогда. Я его по-настоящему – тоже. Семьи не было.

К Юргену за считанные дни я приблизилась сильнее, чем за все время – к Петеру. На сравнении я поняла свою вину и ошибку, ведь сейчас я чувствую подлинное – любовь, тепло и душевность, как от Юргена, так и в своем сердце.

Люблю? Не важно, сколько там дней набежало, - люблю?

Я смотрела на Юргена. Он не уточнил, что я там вспомнила. Замолчал, в полуожидании, помешивая суп в плошке. В нем виделась готовность выслушать и готовность сменить тему. А я молчала, проваливаясь в чувство горечи.

Я виновата не только в смерти моего малыша, но и в том, что наделала кучу других ошибок. Со всеми – с родителями, с сестрой, с Петером. Я заслуживаю наказания за все, а не счастья.

— Ирис?

Права не имею. Ни на улыбки, ни на радости, ни даже на эту похлебку, сваренную вместе. Юрген размылся. Я не сдержалась, скривилась от подступивших слез. Захотелось сбежать и спрятаться, хоть в ванной, только бы не портить ему окончательно удовольствие от первого семейного обеда.